Шрифт:
========== Канаме/Юуки ==========
Он не должен этого делать, и сам прекрасно понимал, что это неправильно и опасно по многим причинам, но… он просто не мог остановить себя. Он слегка сжал ее руку, позволив своим пальцам плавно скользить по всей длине, сдерживая мягкий вздох с новой волной ощущений.
“Я должен остановиться сейчас же, пока не зашел слишком далеко…”
В последний раз, когда он позволял себе так потеряться в этих ощущениях, он не мог пойти на занятия в течение двух ночей, будучи слишком взволнованным, чтобы рискнуть показаться не то, что Юуки, даже другим членам академии. Искушение было слишком сильным, ее образ все еще горел в его голове, даже после того, как ощущения исчезли, и что-то более реальное и настоящее настигло его.
Но это слишком убедительно, слишком непреодолимо, слишком сильно… И он уже и так жестоко осуждал себя каждый день… Нет крови, ничего. Не позволяя себе задерживаться слишком близко к ней, независимо от того, насколько он жаждал этого; потому что он слишком опасен для нее, потому что боялся, что, если он слишком приблизится, он не сможет больше сопротивляться искушению, его разум автоматически начинал создавать оправдания, чтобы убедить его, что он должен просто сдаться, ведь она была бы только рада укусу.
Потому что она действительно любила его. Не так ли? Это было достаточно ясно, несмотря на его неизбежные страхи, когда он слишком долго был от нее на расстоянии.
Но он не может рисковать, не может разрушить равновесие ситуации и заставить ее выбирать слишком поспешно то, что она хочет сделать в своем будущем. Выбор изменения ее на всю жизнь, поэтому он не смеет решать за нее, он не может позволить себе вмешаться и повлиять на ее выбор. Он должен ждать, потерявшись в своем одиночестве, пока не решит, хочет она его или нет. Пока она надеялась сделать выбор, чтобы спасти его сердце и позволить ему быть рядом с ней вечно.
Но здесь, в интимной обстановке своей спальни, в одиночестве на смятых шелковых простынях его большой кровати среди мягких подушек, он может позволить себе безвредную фантазию, маленькое удовлетворение тех ужасно раздутых желаний, которым он не мог противостоять…
Его дыхание все сильнее обрывалось, образы в его сознании стали более реальными, когда длинные пальцы пробегали по пульсирующей длине его возбужденной плоти. Одной рукой он играл с кончиком, оттягивая его назад, раскрывая себя, быстрое дыхание слетало с его губ, ощущения усилились иллюзией, играющей в его голове…
Разум вампира может быть настолько сильным с такими вещами, что все это кажется до нереальности реальным, сила ума над телом, заставляла все это чувствовать на себе… слишком реальным. Это гораздо более живо, чем все, что может вызвать человеческий разум. Ее руки были на его возбужденной плоти, помечали его, утверждая, что он чуть не потерял себя в легких прикосновения, таких легких, что может показаться, что это не ее руки, а нежные прикосновения крыльев бабочки. Не имеет значения, что на самом деле это была его собственная рука. Его глаза были закрыты, и иллюзия была всем.
Он нерешительно скользнул двумя пальцами в свой рот, сосал их, пропустив свой язык вдоль них, чтобы тщательно промочить их, прежде чем возвратить внимание к его возбуждению. Мокрые пальцы теперь скользили по непокрытому кончику, подталкивая его ближе к краю с мыслью, что, возможно, это немного походило на то, как его язык будет ощущаться на ней.
Его ноги скручивались на простынях, и он откинул голову на подушку, открыв рот в тихом стоне, когда ритмичные движения другой руки стали более сильными, набирая темп.
Хорошо, что здание в Дворце Луны было вполне обоснованным, чтобы защитить чувствительный слух вампира. Нельзя, чтобы кто-то, проходя по коридору, слышал, как Канаме Куран громко стонет в бессмысленном удовольствии, все хладнокровие и приличия отбрасываются. И он боялся, что очень скоро он будет потерян настолько, что не сможет сдержать всхлипывания, которые грозили сорваться с его розовых губ.
В иллюзии, вызванной его голодным воображением, Юуки касалась его таким образом, что он чувствовал себя настолько восхитительно хорошо, что это не могло быть вещью этого мира. Сенсации быстро нарастали, пока он не почувствовал, что падает над краем, и излился с приглушенным криком удовольствия, которого он не мог сдержать. Он прикусил свою собственную руку, чтобы удержать свой возглас, пока закачивал себя в кулак, дожидаясь ощущений, пока он не просочился, и был полностью израсходован, грудь тяжело вздымалась, а тело все еще дрожало от последней ряби удовольствия от его кульминации.
Но по мере того, как послесвечение угасало, он неизбежно ощущал себя немного пустым и одиноко голым на своей кровати, с непослушными темными волосами, раскинутым на подушках, телом, влажным от пота и липким, с быстро охлаждающим доказательством его угасающего удовольствия, брызнувшего повсюду на его пальцы и живот, заставляя его чувствовать себя более чем одиноким.
Он повернулся в сторону и уткнулся лицом в подушки, сжимая челюсть после беззвучного шепота: «Юуки…», чувствуя, что он испортил что-то священное такими непристойными действиями.
Юноша надеялся больше всего на то, что она любит его так сильно, как он любит ее, и он мечтал о том, чтобы она хотела его, как он хотел ее, но почему-то, радуясь тому, что образ казался почти неправильным, потому что она не знала, что он делает это, и так в каком-то смысле, в его глазах, по крайней мере, это было похоже на то, что он использовал мысленный образ, который он сформировал из нее в своем воображении.
Он внезапно почувствовал себя морально грязным, и неудержимое желание умыться заставило его встать. Простыни были влажными с потоотделением и спермой, и он, войдя в ванную, грубо бросил их в ящик для белья.
— Непростительно… просто непростительно…
Он наказывал себя за то, что он уступил похоти, не в силах противостоять своим мыслям.
***
— Ммм… Ка… Канаме…
Она знала, что вода, попадающая в ванну, заглушит звук ее затаившего дыхание голоса, и все же лицо покраснело от смущения. Произнося имя вслух, ее голос был наполнен желанием, когда она ублажала себя, образ его лица отчетливо был виден за закрытыми веками.
Его губы, его пальцы… другие части его тела, которые она видела только в своих самых смелых мечтах… В ее фантазии он с любовью улыбался ей, в его нежном взгляде просачивалась та теплота, которую она привыкла чувствовать от него. Ей только хотелось, чтобы его глаза были лишены душевной грусти, которая всегда наполняла их. Она хотела видеть, что его глаза наполнены не чем иным, как счастьем, любовью к ней… и желанием, хотя это, захватывающее его черты, еще больше углубилось в простое желание похоти на лице Канаме… она мечтала о том, как выглядят его глаза, наполненные желанием, с голодом к ней, его кожа, покрасневшая от желания, его губы, расплывшиеся во вздохе удовольствия.