Чтение онлайн

– Увы, Алексей Дмитриевич, хоть господин Зимин и у нас, но он ничего не говорит, и уже точно ничего не расскажет. – Филиппов поднял откатившийся к столу стакан.

– П-почему? Дайте мне с ним… Я такого про него расскажу!..

– И повторюсь – увы. Сергей – как его по батюшке?

– Сергеевич…

– Так вот, Сергей Сергеевич Зимин крайне неразговорчив по причине того, что он мёртв.

***

В третий раз за день идти в покойницкую Филиппов отказался и отправил туда с конвойным и Мазуровым помощника. Сам же занялся расшифровкой извлеченных из пиджака Зимина бумаг. При более внимательном рассмотрении выяснилось, что не все листы были написаны одним человеком, о руку которого они сперва споткнулись. Имелись и вполне читаемые экземпляры. И Владимир Гаврилович начал с того, что разделил стопку по разборчивости почерков. Тут же стало ясно, что почти все труднопонимаемые тексты принадлежат перу одного и того же человека, а остальные исписаны разными людьми. После прочтения последних выяснилось, что текст во всех совпадает, различаясь лишь в первом предложении. Это были письменные клятвы, причем относительно свежие – самое древнее было датировано 24 июня 1911 года.

«Я, Сухомлин Виктор Сергеевич, клянусь отдать себя всего делу революции, не жалеть ни сил, ни самой жизни, служа интересам России и партии, и требуя того же от своих товарищей. Отрекаюсь отныне от всяких семейных уз, дабы ничего не мешало моей революционной борьбе. Обещаю быть безжалостным к врагам народа и беспрекословно подчиняться приказам партии.»

Название партии нигде не указывалось, а в делах политического сыска Владимир Гаврилович профессионалом не являлся, потому вот так сходу по тексту определить принадлежность к какому-либо из многочисленных революционных движений современной России не мог. Он отложил эти расписки, снова закурил и в задумчивости взял в руки бумажник. Достал фотографию Надежды Мазуровой, долго вглядывался в красивое лицо, потом перевернул карточку и ещё раз прочитал послание. Теперь, после всех установленных фактов, в нём легко можно было усмотреть не только личный интимный характер, но и призыв к какому-то определённому деянию в отношении конкретной персоны. Камень, который всё-таки нужно было убрать с дороги… Увы, покушения на людей государственных в последнее время стали прямо какой-то чёрной революционной модой. Похоже, к делу нужно будет привлекать Охранное отделение, а то и вовсе придётся передать его жандармским. Мысль эта Филиппову не понравилась, он рассеянно постучал бумажником о сукно стола, а после и вовсе швырнул его об дверь. Мгновение спустя та приоткрылась, и в щель опасливо просунулась голова Свиридова.

– Ох, Александр Павлович, голубчик, бога ради, извините, что-то я распсиховался как курсистка. – поднялся из-за стола Филиппов. – Входите, входите, рассказывайте, что там?

Свиридов сел напротив и положил на стол тонкую папку.

– Ну с Мазуровым всё предсказуемо – увидел сестру, опять забился в истерике. Я попросил доктора дать ему что-нибудь успокоительное и отправил в камеру. А вот дальше всё очень интересно. Павел Евгеньевич подготовил отчёт, – Свиридов кивнул на папку, – и вы оказались правы: кровь на ботинках не Зимина.

– Ох, надо было попросить его сравнить её с кровью убитой Мазуровой.

– А он так и сделал. Чёрт знает, что его дёрнуло, говорит, явилось озарение, как под руку кто толкнул. Это её кровь у него на обуви.

– Значит, Зимин точно там был. Вот только вопрос: в момент убийства или после?

– Осмелюсь предположить, что он не просто был там во время выстрела, но и сам стрелял. У Зимина – в отчёте доктора этот факт отражен – на правой кисти в области большого пальца и на внешней стороне ладони свежие пороховые вкрапления. Так что я предлагаю заказать на завтра эксперта по баллистике. Проверим и пулю, и пистолет. Но вероятнее всего, дело обстояло следующим образом: Зимин и Надежда Мазурова находились у него на квартире, куда заявился уже пьяный Алексей Мазуров. Видимо, выяснять отношения. Возникла ссора, которая вылилась в потасовку и случайный выстрел. Я осмотрел одежду убитой. Края пулевого отверстия на жакете явно подпалены, то есть стреляли почти в упор. Возможно, Зимин угрожал пистолетом пьяному братцу, а Надежда Дмитриевна пыталась их разнять. Несчастный случай, осталось дождаться подтверждения от эксперта.

– Да, звучит довольно правдоподобно.

– Вполне. И объясняет всё его дальнейшее поведение, вплоть до самоубийства. Он ведь не просто потерял любимого человека, а послужил причиной его гибели. Если бы виноват был Мазуров, логично было бы предположить дальнейшую месть со стороны Зимина, а никак не сведение счётов с жизнью.

– Только давайте-ка мы ещё попробуем дактилоскопию сделать. Есть у меня знакомый в Центральном Бюро, помните, какие они недавно фокусы показывали на выставке в Царском селе?

– Ну если они не откажут, то было бы весьма познавательно. А как у вас обстоят дела с тайнописью?

– Обычные революционные расписки в верности партийным идеалам. Пусть дальше Охранное отделение выясняет, адепты какой именно партии их писали. Это ведь я из-за мысли, что придётся им дело отдавать, так уликами раскидался. Голубчик, поднимите портмоне, не сочтите за труд.

Свиридов встал со стула, прошёл до двери, поднял раскрывшийся бумажник и изумлённо уставился на торчащий из торца кожаной складки листок синеватой бумаги.

– Владимир Гаврилович, очередной бумажный сюрприз с того света, – он повернулся к начальнику, не поднимая глаз от клочка бумажки с фиолетовой печатью. – Тут пропуск в Охранное отделение на сегодняшнее утро на имя Зимина. Выписан самим полковником фон Коттеном.

***

День второго столпа охраны правопорядка российской столицы – а учитывая мнение государственной власти, то, пожалуй, что и первого – полковника фон Коттена, начальника петербургского Охранного отделения, начался чуть менее суетливо, нежели у господина Филиппова. Завтрак прошёл мирно, супруга дежурно поцеловала его перед выходом в щёку, и к 11 часам он уже находился в своём кабинете на Мойке. Но вот дальше всё пошло так, будто его подвергли жуткому сглазу.

Сперва не явился очень важный визитёр – агент по кличке «Павлов», ради которого, собственно, Михаил Фридрихович и появился сегодня на службе. Причём не просто не явился – вместо него в приёмной ждал сотрудник, которого фон Коттен приставил за ним доглядывать. И ждал он с дурными новостями с Литейного: на двери квартиры печать, дворник рассказал, что ночью в доме была стрельба, а из самой квартиры полицейские утром увезли два тела. Свой человек в Казанской части сообщил, что действительно рано утром привезли пьяного мужчину и мертвую женщину, но по приметам мужчина на «Павлова» не походил.

В состоянии жуткой напряжённости и полной неопределённости прошёл обед, а после как гром среди непривычно ясного для северной столицы неба прозвучал второй звонок из Казанской – в часть привезли новый труп, описание совпадает. А после совпало и имя! Дело, планировавшееся несколько месяцев, рушилось на глазах. Необходимо было докладывать во Дворец, но рука не поднималась крутануть ручку телефона. Тем не менее, пришлось-таки собрать в кулак взбунтовавшуюся волю и совершить звонок.

Встреча была назначена в Михайловском саду через три четверти часа. Михаил Фридрихович поднялся в служебную квартиру, сменил мундир и фуражку на чесучовую пару и летнюю шляпу, захватил трость и направился по Конюшенному в сторону канала. Его путь был ближе, чем у его визави, и он рассчитывал прибыть к месту встречи первым, однако, войдя со стороны собора в сад, он увидел поднявшегося ему навстречу со второй скамейки высокого господина в лёгком светло-коричневом костюме, соломенном канотье и щегольской бабочке. Однако выправка его явно диссонировала с модным цивильным нарядом, равно как и аккуратные ухоженные усы, отдающие медной рыжинкой.

– Что стряслось, Михаил Фридрихович? – он вежливо приподнял шляпу и, вытянув правую руку, пригласил фон Коттена внутрь парка.

– Странное место для встречи, вам не кажется? Тут же полно народу?

Людей к вечеру действительно прибавилось. По аллеям прогуливалась чистая публика, пришедшая сюда из душных квартир и кабинетов в поисках тени и вечерней прохлады, на входе торговали холодной сельтерской и оранжадом, а из глубины сада неслось разноголосье разносчиков всякой снеди: «кому пирожки с перцем да собачьим сердцем», «возьми кваса кружку, да от калача дужку», «деньгу мечи – покупай калачи».