Чтение онлайн

Она была красавицей, но, казалось, ее это раздражало. Рыжие крашеные волосы были словно нарочно плохо пострижены — наверняка сама постриглась перед зеркалом или эта работа Тилли, или как ее там, горластой толстухи, с которой она вместе снимала квартиру. Кожа бледная, лицо припухло — потому что слишком много времени сидит в библиотеке и пьет слишком много пива в пабах. Очки делали ее похожей на недовольную сову. Подбородок мягкий и слегка оплывший, хотя, наверное, это детский жирок. (Или на словосочетание «детский жирок» тоже принято обижаться? И не стоит говорить, что у нее потрясающая грудь, даже если это правда, — обидится.)

Хватит про грудь, вернемся к лицу. Кончик ее маленького аккуратного носа слегка лоснился, а на лбу виднелась россыпь мелких красных прыщей, однако, не считая этого, никто не стал бы отрицать, что лицо это… лицо это было просто замечательным. Глаза ее были закрыты, и он понял, что не может вспомнить их цвет — помнит только, что они большие, ясные, смешливые, как и две морщинки в уголках ее широких губ, как две скобки, которые углублялись, когда она улыбалась, а случалось это довольно часто. Гладкие розовые щеки в веснушках, похожие на подушечки и на ощупь наверняка теплые. Ненакрашенные, но красные сами по себе мягкие губы. Она держала их крепко сжатыми, когда улыбалась, словно не хотела обнажать крупноватые для ее рта зубы; к тому же один из резцов был слегка надколот. При этом возникало впечатление, что она что-то утаивает: смех, умное замечание или невероятно смешную шутку.

Если он сейчас уйдет, то наверняка никогда больше не увидит это лицо — разве что во время кошмарной встречи выпускников через десять лет. Она придет на встречу располневшей, разочаровавшейся в жизни и начнет ворчать, что он тогда улизнул, даже не попрощавшись. Поэтому лучше уйти тихо и не ходить на эти встречи. Надо двигаться дальше, думать о будущем. Там, в будущем, будет еще много разных лиц.

Но когда он уже решил вставать, губы ее вдруг дрогнули и растянулись в широкую улыбку, и, не открывая глаз, она сказала:

— Так что ты думаешь, Декс?

— О чем, Эм?

— О нас. По-твоему, это настоящая любовь? — спросила она и тихо рассмеялась, крепко сжав губы.

— Ты не можешь просто уснуть, да?

— Нет, когда ты пялишься на мой нос. — Она открыла глаза: зелено-голубые, ясные и умные. — Что у нас завтра? — пробормотала она.

— Ты имеешь в виду сегодня?

— Да, сегодня. Что за чудесный новый день нас ждет?

— Суббота. Выходной. День святого Свитина, между прочим.

— И что это за день?

— Есть примета такая. Если сегодня пойдет дождь, то он будет длиться следующие сорок дней — или все лето, точно не помню.

Она нахмурилась:

— Не понимаю.

— И не надо. Это просто поверье.

— Где будет дождь? Где-нибудь он всегда идет.

— На могиле святого Свитина. Он похоронен в Винчестерском соборе.

— Откуда ты столько о нем знаешь? — проговорила она, уткнувшись в подушку.

— Ходил в школу имени святого Свитина.

— Ах да.

— «Как на Свитина дожди, что-то там… та-та… не жди».

— Красивый стишок.

— Ну, я его до конца не помню.

Она снова засмеялась и сонно оторвала голову от подушки:

— Но Декс…

— Да?

— Если сегодня все-таки не пойдет дождь…

— Угу…

— Что ты будешь делать потом?

Скажи, что занят.

— Да ничего особенного, — ответил он.

— Тогда, может, что-нибудь придумаем? Вместе, я имею в виду.

Подожди, пока она уснет, и потихоньку смойся отсюда.

— Да, конечно, — сказал он, кивая. — Давай что-нибудь придумаем.

Она снова опустила голову на подушку.

— Новый день, — пробормотала она.

— Новый день.

Чао белла!

Как жизнь? И как Рим? Вечный город — это, конечно, здорово, но я торчу в Вулвергемптоне уже целых два дня, и для меня это как целая вечность (хотя открою секрет: здешняя пицца «Хат» просто, просто обалденная).

После нашей последней встречи я все-таки решила согласиться на ту работу, о которой тебе рассказывала, — в театральном кооперативе «Кувалда». Последние четыре месяца мы занимались тем, что придумали и отрепетировали пьесу «Жестокий груз» при поддержке художественного совета, и теперь ездим с выступлениями. Это спектакль о работорговле, включающий повествование, фольклорные песни и довольно шокирующую пантомиму. Прилагаю дешевую фотокопию буклета, чтобы ты своими глазами увидел, какая это высокохудожественная постановка.

«Жестокий груз» — это пьеса из серии ОТ (обучающий театр), предназначенная для детей 77–73 лет и несущая послание, что рабство — это плохо. Она преследует священную цель — чтобы ни один ребенок, посмотревший спектакль, никогда не стал работорговцем и не заимел рабов. Я играю Лидию, и это… хм… да, между прочим, это главная роль. Лидия — избалованная и тщеславная дочь злого сэра Обадайя Гримма (уже по его имени понятно, что он не очень хороший человек). В кульминационный момент пьесы я наконец понимаю, что все мои красивые вещички, все платья (при этом я показываю на платья) и украшения (показываю на украшения) оплачены кровью других людей (плачу), и я чувствую себя грязной (тут следует посмотреть на ладони, точно те запачканы кровью), грязной в душе. Пьеса на самом деле очень мощная, правда, вчера момент был испорчен тем, что дети начали кидаться ирисками.

Ну а если серьезно, все не так уж плохо, если подумать — даже не знаю, к чему этот цинизм, видимо, у меня уже защитный механизм выработался. Дети прекрасно нас встречают (те, что не бросают ириски), и мы проводим занятия в школах — работа интересная и благодарная. Но я просто в шоке от того, как плохо дети осведомлены о своем культурном наследии, даже дети из индийских семей и те ничего не знают о своей истории. Понравилось мне также писать сценарий — появилось столько идей для следующих пьес и всякого разного. Поэтому мне кажется, что я занимаюсь стоящим делом, даже если ты думаешь, что я трачу время понапрасну. Я уверена, Декстер, просто уверена, что в наших силах изменить мир. Вспомни, как популярен был радикальный театр в Германии в 1930-е годы, — и к чему это привело! Мы избавим Западную Англию от расовых предрассудков, даже если придется вбивать это в голову каждому ребенку по отдельности!