Чтение онлайн

Филлис, покачнувшись на резком повороте, едва не засмеялась. Подумать только, они бежали от… бежали от…

– Как ты догадался, что за мной следят? – вдруг спросила она, и водитель, посмотрев на нее в зеркало еще раз, коротко ответил:

– Увидел его.

– Кого увидел? – уточнила Филлис.

Такси остановилось у обочины.

– Теперь вы в порядке, дамочка, – сообщил водитель. – Здесь мы и остановимся. – Филлис протянула ему купюру, однако он отмахнулся. – От вас я ничего не возьму. Так лучше будет.

Значит, он знал.

Филлис пошла по улице. Подпрыгнула на одной ножке. Пропела: «La ci darem la mano… Дадим друг другу руки…» И мелодия снова подошла к голосу, звучащему внутри. Проклятье. Черт возьми, черт возьми, черт возьми! Она сбилась с шага. Ничто ее не остановит. Скоро она его отыщет. Он откроется перед ней, как магазин игрушек, и она войдет туда, как в облако сирени. А он будет в доспехах, черт возьми! И она засмеялась своей смелости. И остановилась у двери.

Высокий швейцар в винно-красном бархате спросил:

– Сколько вам, мадам?

И она ответила:

– Один.

Один. Почему бы ей не купить два, семь, пятьдесят четыре, все огромное здание с его огнями и ликующими криками и высокого красно-бархатного швейцара, который поклонился ей и вежливо улыбнулся; почему бы ей не пройти по темному проходу в одиночку, обладая всем, чего она не могла видеть?

Внезапно Филлис поняла, что ей нужно уйти, возможно, уйти домой, лишь бы не оставаться здесь, где высокий швейцар в красном бархате поклонился ей и снова улыбнулся, когда она выходила наружу, будто не видел, как она только что вошла… вдруг он мягко прикоснулся к ее плечу, и Филлис повернулась, ощутив стремительное движение за спиной.

– Простите, мадам, – сказал швейцар. Его голос звучал очень мягко, как и подобает голосу человека, который весь день воздействовал на толпу на грани слышимости. – Простите, но вам лучше поторопиться. За вами следят. Если желаете, можете воспользоваться боковой дверью. – Он поклонился и с равнодушной улыбкой добавил: – Но поспешите. Пожалуйста, поспешите.

Филлис кивнула и прошла мимо него. Она чувствовала, как он следит за ней взглядом, пока не свернула и не направилась вверх по лестнице, туда, где он не мог ее видеть, и опять услышала шаги. На ковре они звучали мягко, но отчетливо. И музыка тоже. Филлис замедлила шаг, будто прогуливаясь. Слева появилось высокое зеркало, затуманенное, точно глаз старухи. А у правой стены – мужчина с насмешливым взглядом.

– Вы как раз вовремя, – проговорил он. – Идите в конец коридора и ждите там. – Филлис прошла за штору, где на миг все утонуло в темноте, и услышала: – Быстрее, быстрее, времени в обрез.

– Быстрее, быстрее, – насмешливо подхватил голос с огромного экрана, однако это был неправильный голос, и музыка была не та.

Филлис пошла быстрее, не замечая темноты, по узкому проходу к двери, над которой горели красные буквы – «Выход», открыла ее и проскользнула в щель. Дальше она шагала неуклюже, но все так же быстро, вниз по открытой стальной лестнице, не оглядываясь, и, оказавшись на улице, почти побежала, потому что за спиной снова раздались шаги. Она дошла до угла как раз вовремя – рядом с ней остановился автобус, водитель открыл дверь и подался вперед, протягивая ей руку.

Филлис беспомощно сказала:

– Мне надо домой. – И он кивнул, не глядя на нее, и ответил:

– Я так и подумал. Доставим по адресу как можно скорее.

Филлис расстегнула сумочку, чтобы найти мелочь, однако водитель автобуса накрыл рукой ящик с деньгами и произнес:

– Не беспокойтесь. Платы не нужно.

Он завел автобус, и Филлис пошла по проходу, отыскивая место на скамье. Автобус был почти переполнен, и она села позади, рядом с какой-то старушкой, на чьих коленях высилась гора свертков. Старушка улыбнулась ей сказала:

– Бедняжка. Мы все видели.

– Я еду домой, – сообщила Филлис, а старушка ответила:

– Конечно, дорогуша. Просто кошмар. Я думаю, его надо арестовать. Такие, как он… – Вывернув шею, она выглянула в окно поверх кульков и свертков, и недовольно прищелкнула языком. – А вот и он, – вздохнула она. – Не отстает.

Филлис неестественно растянула губы, складывая их в улыбку, и ничего не сказала.

– Пусть стараются, – пробормотала она. – Все будет моим. Они знают и думают, что я боюсь. Пусть попробуют меня увезти. Когда я вернусь домой и спокойно усядусь, все будет в моих руках. И будет пение, только для меня, как свист медного чайника.

Автобус остановился, и она быстро вышла через боковую дверь, пока старушка шептала что-то водителю, а остальные пассажиры поднялись на сиденьях и вытянули шеи, чтобы проводить ее, Филлис, взглядами. Она пошла дальше, едва чувствуя, куда ступает, к дому.

Слышатся ли шаги? Она едва не бросилась бежать по темной улице, однако остановилась. Что это? Звук шагов, не замерших с ней в унисон? «Завтра – ненадежный дар, полно медлить, счастье хрупко…» – тихо и отчетливо прозвучало у нее в ушах, и она снова побежала. С силой распахнув дверь многоквартирного дома, Филлис застучала каблучками через вестибюль, лихорадочно решая: поехать на лифте или подняться по лестнице. Выбрала лестницу. (Что это? Снова шаги за спиной?) Пробежала мимо лестничной площадки на первом этаже, повернула на второй этаж, на третий – и помчалась по коридору к своей квартире. Дрожа всем телом, она лихорадочно отыскала в сумочке ключ и вставила его в замок. Открыла дверь, захлопнула ее за собой и сразу задвинула засов, прижалась, задыхаясь, к прохладной, безопасной деревянной створке. Перед ней, в дальнем углу комнаты у окна, со стула поднялся темный силуэт.

– Долго же ты добиралась, – сказал он.

Кивнув, она подошла к зеркалу. Распустила волосы и расчесала их гребнем. Взяла в руки стеклянный пузырек.

– Какой крошечный кубок, – проговорила она.

– О нет, он велик, – прозвучало в ответ. – В нем вся их ложь. – Музыка стала громче. – Пей. Полно медлить… Промедлишь – раскаешься… Счастье хрупко… и прекрасно…

Два с половиной года назад мы с мужем решили подарить себе на пятнадцатую годовщину магнитофон. Надеялись, что с помощью магнитофона запишем пронзительные голоса наших детей, а добавив к записям голосов когда-нибудь еще и видео, сохраним любимые воспоминания навсегда. Мы сентиментально воображали, как будем сидеть однажды вечером старые, седые, полупарализованные, но в благословенном одиночестве, глядя, как перед нами открывается бесконечная череда фотографий наших детей – они танцуют, плавают, запускают фейерверки, играют в бейсбол и делают первые шаги, а мы слушаем магнитофонную запись их голосов: они читают наизусть «Рождественскую историю» и поют о слепых мышатах.

О славных качествах магнитофона нам поведала реклама в воскресной газете, сообщившая, что в крупном нью-йоркском универмаге, где у нас был открыт счет, продавались «восстановленные» магнитофоны по девяносто девять долларов и девяносто девять центов – то есть со скидкой, как настойчиво подчеркивалось в рекламе, почти в сорок процентов. Хотя от нас не укрылось, что сумма в девяносто девять долларов и девяносто девять центов невероятно близка к ста долларам, практически от нее не отличается и, несомненно, является на редкость крупной суммой, которую мы не то чтобы без колебаний решились бы потратить на подарок себе в пятнадцатую годовщину семейной жизни, нас все же захватила мысль о том, что сто долларов – не так уж и много, чтобы заплатить за удовольствие слышать голоса наших детей через много лет, когда мы наконец усядемся перед экраном нашего домашнего кинотеатра. Я написала в магазин в Нью-Йорке, который назывался «Фэйрчайлд», и заказала магнитофон, попросив списать с нашего счета девяносто девять долларов и девяносто девять центов.