Чтение онлайн

Начался апрель. Зеленые хлеба в полях за Тибром поднялись обильно; виноградники развернули почки; юные лозы обвивались вокруг старых вязов; по канавам бежали светлые ручейки. Блестящие, непорочные снега на вершинах гор сливались с атласными облаками; изумрудная трава в низинах расцветилась красными маками.

И вот в один из теплых, душистых апрельских вечеров синьор Дито с супругою, одетые по-праздничному, вышли из ворот виллы Сакето и куда-то направились неспешною походкою. Когда они поравнялись с виллой Роза, их окликнула гулявшая по саду Луидзина. Завязался оживленный, громкий разговор, из коего всякий желающий мог узнать, что у дядюшки Фроло нынче семейный праздник по случаю рождения внучки, так что любимая племянница с супругом приглашены в гости, где и заночуют, если пирушка затянется.

Услыхав об этом, Луидзина всплеснула руками и чуть ли не на всю улицу воскликнула, что у нее есть прекрасный платок из золотого венецианского кружева – «на зубок» новорожденной, и она умоляет соседей зайти к ним и выпить по стаканчику вина, пока она приготовит подарок.

Супруги Дито не стали отказываться, но, очевидно, Луидзина положила свой платочек в какой-то очень долгий ящик, а может быть, вино оказалось слишком вкусным, потому что минуло не меньше получаса, пока двери виллы Роза не отворились вновь.

Сумерки мягкой дымкой затянули город. Четыре голоса наперебой зазвучали с крыльца.

– Да благословит вас Пресвятая Дева! – твердили супруги Дито. – Прощайте!

– Прощайте, прощайте! Храни вас бог! – вторили им хозяйки виллы Роза.

Калитка в воротах распахнулась. Две фигуры, мужская и женская, двинулись по Виа Джульетта к базарной площади, откуда рукой подать до площади Святого Петра, значит, и до пекарни дядюшки Фроло. Они шли медленно и чинно, как всегда ходили супруги Дито. Синий вечер скрывал их след, первая робкая звезда освещала путь.

Дверь пекарни открылась на условный стук. Их уже поджидали.

В коридорчике было слишком темно. Одна лишь свеча горела в руках дядюшки Фроло: он сам отворил двери. Вгляделся в лица пришедших и вздохнул с облегчением.

– Прошу, – без лишних слов двинулся к лестнице.

Откуда-то долетал смех, говор, шум веселого застолья.

– Скорее поднимайтесь наверх, – шепнул Фроло, – и не волнуйтесь: сюда никто не придет, я запер двери в залу. Однако лучше не мешкать.

– Мы быстро, – пробормотал синьор Дито голосом Луидзины и, взяв у Фроло свечу, начал торопливо подниматься наверх, в хорошо знакомый кабинет; за ним следовала Агата Дито, так и не проронившая ни звука.

Хозяин пекарни затаился под лестницей.

Ему казалось, ночь уже на исходе, а между тем не прошло и четверти часа, когда наверху тихонько скрипнула половица.

– Синьор Фроло! – прошелестел голос Луидзины, и пекарь вскочил с куля с мукой, на котором сидел в нетерпеливом ожидании.

– Я здесь!

– Мы готовы.

– Хорошо. Спускайтесь. Все собрали? Корзинку с продуктами взяли?

– Да, – шепнула Луидзина, бесшумно сходя вниз. – Спасибо, дядюшка, голубчик…

– Скорее, скорее! – торопил Фроло, сам себя не слыша, лихорадочно нашаривая в темной прихожей дверь на черную лестницу. – Дорогу помните? Не заблудитесь?

– Нет, нет, я все помню.

Луна еще не взошла, и в небольшом садике, куда вел черный ход, стояла кромешная тьма.

У порога Луидзина дунула на свечу, и теперь ни дядюшка не видел своих гостей, ни они его.

– Прощайте! Благослови вас бог!

– Прощайте, прощайте, мои дорогие, – бормотал Фроло. – Доброго пути! Доброго пути!

Луидзина чмокнула его в правую щеку, а левой бестелесно коснулись губы той, другой дамы…

«Бедная principessa Агостина! Бедная Луидзина! – думал Фроло, схватившись за сердце и не замечая, как слезинка сползает по морщинистой щеке. – Помоги им, Пресвятая Дева, заступница всех несчастных!»

В просвете между кустов жасмина мелькнули две высокие женские фигуры с корзинами в руках и растворились в ночи.

Они шли, не обмолвившись ни словом, как могли быстро, выбирая самые темные стороны улицы. Лиза знала, сколь опасен может быть ночной Рим, но сейчас в ее душе просто-напросто не было места страху перед заурядным грабителем. Куда больше ее беспокоило то мертвое молчание, в которое была погружена Августа. Лиза не осмеливалась нарушить его, понимая, что Августа все еще там, в маленькой спальне фрау Шмидт, где она в первый и последний раз в жизни промолвила, глядя в опухшее от слез, измученное, искривленное параличом лицо:

– Прости меня, матушка моя родная!..

Беглянки без приключений миновали несколько улиц, и вот за поворотом открылась маленькая, уютная площадь Треви. Фасад церкви Санти-Винченцо-е-Анастазо, будто выточенный, вырисовывался на темном небе. Народ шел с вечерней службы; из открытых дверей церкви пахло ладаном, воском и цветами; в темной глубине виднелись горящие перед алтарем свечи. Отряд караульных возвращался с Квиринала. И вдруг Лиза ощутила болезненную зависть ко всем людям, которые заполнили площадь. Безмерно счастливыми казались они ей в эту минуту, ибо ничто не заставляло их уезжать, ничто не мешало им оставаться под небом Рима!

Взгляд тонул в его вечерней синеве, встречая ответные взоры звезд, как бы затуманенные слезами.

Шумела, играла вода в фонтане Треви. Его почти не было видно, но Лиза хорошо помнила это великолепнейшее сооружение. Тритоны и нимфы лучились весельем, богоподобные в своей красоте и подобные молодым животным в своей бесстыдной невинности.

В темноте отчетливо слышалось, как поют струи фонтана.

Лиза очнулась от мгновенного забытья и поняла, что они с Августою остановились, наслаждаясь этой мелодией. Водяная пыль, оседая на лицах, вызывала невольную дрожь.