Шрифт:
Annotation
Я начал писать и сразу выяснилось, что своих слов у меня нет. Весь текст — мозаика из чужих мыслей, слов и метких выражений. Бесценный дар ушедших поколений. «Но ведь они для того и писали, — успокаивал я себя, — а я для того и читал». Примирил меня с собой симпатичнай мне автор «Русских вопросов» Б.Порамонов. «Нынешнее литературоведение установило, что такие заимствования (подчас бессознательные) являют литературный закон. Любой текст — палимпсест, автор пишет на чужом черновике». Я осмелел и назвал свой палимпсест Modus vivendi. В нём нет авторского вымысла. Все описанные события происходили с близкими мне людьми.
Эта незамысловатая проза написана от первого лица. Надеюсь, никто не станет отождествлять это лицо с автором. В умеренных дозах автор разлит повсюду. «…у писателя все книги исповедальны», (Б.Шоу). Я прикрылся глубоко уважаемыми мною именами. Соблазн сопричастности и кто мы без них? События этой хроники разворачиваются на просторах «братской семьи народов» и завершаются на обетованном пятачке — в Израиле.
Александр Гроссман
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
Александр Гроссман
Образ жизни
«Хорошо описанная жизнь — такая же редкость, как и хорошо прожитая.»
Томас Карлейль
Я начал писать и сразу выяснилось, что своих слов у меня нет. Весь текст — мозаика из чужих мыслей, слов и метких выражений. Бесценный дар ушедших поколений. «Но ведь они для того и писали, — успокаивал я себя, — а я для того и читал». Примирил меня с собой симпатичный мне автор «Русских вопросов» Б.Порамонов. «Нынешнее литературоведение установило, что такие заимствования (подчас бессознательные) являют литературный закон. Любой текст — палимпсест, автор пишет на чужом черновике». Я осмелел и назвал свой палимпсест Modus vivendi. В нём нет авторского вымысла. Все описанные события происходили с близкими мне людьми.
Эта незамысловатая проза написана от первого лица. Надеюсь, никто не станет отождествлять это лицо с автором. В умеренных дозах автор разлит повсюду. «… у писателя все книги исповедальны», (Б.Шоу). Я прикрылся глубоко уважаемыми мною именами. Соблазн сопричастности и кто мы без них? События этой хроники разворачиваются на просторах «братской семьи народов» и завершаются на обетованном пятачке — в Израиле.
Александр Гроссман,
Ижевск, Кирьят-Шмона, 2005 г.
Глава 1
Голод выгнал Полину Коваль из деревни. В Киеве она нашла место няни в семье учителей. Хава и Давид Зисман преподавали в еврейских школах, а когда эти школы закрыли, стали преподавать на русском языке. Немолодые уже родители были заняты с утра до вечера, а их единственный годовалый сын проводил дни с Полей. Семья собиралась вечером и Поля не чувствовала себя чужой.
В большой коммунальной квартире, которую раньше занимал адвокат, в десяти комнатах жили десять соседей. Тёмную прихожую облепили десять счетчиков, а ржавый от воды и времени унитаз украшала гирлянда тоже из десяти лампочек. Ничего оригинального. Так жили все, или почти все. В небольшой узкой комнате только у двери нашлось место для Полиной деревянной раскладушки, и она, как пробка, закупорила всякое ночное движение.
Днём Поля водила малыша гулять в парк на Владимирскую горку. Пока малыши возились, няни, почти все бежавшие из деревень, обменивались опытом городской жизни. В воскресенье у Поли был выходной, и она снова шла на Владимирскую горку — место встречи отдыхающих нянь с красноармейцами. За зиму Поля поправилась, похорошела и скромно приоделась на городской манер. Весной у неё завелся ухажёр. События развивались по вечному сценарию, слегка окрашенному местным колоритом. Ходили в кино, угощались мороженым, укрывались в зарослях на склонах Днепра. Обходительное обращение кавалера льстило Полине, обещаниям хотелось верить, до счастья, казалось, рукой подать. Ближе к осени выяснилось, что Поля беременна. Ухажёр испарился, и к ужасу своему Поля поняла, что ничего о нём не знает. Знает, что призывался с Кавказа, он говорил откуда, но Поля не запомнила. Давид и Хава не указали ей на дверь. Напротив, они считали себя ответственными за её судьбу. Поля поплакала и со временем успокоилась. Хозяева советовали ей вернуться в деревню после родов, но Поля поступила, как подсказывало ей чутьё и подруги по Владимирской горке. Она назвала сына Петром, дала ему свои отчество и фамилию и оставила его в роддоме.
Сделать это оказалось проще, чем пережить. Тёплый человечек, которого она кормила несколько раз, не оставлял её. Проснувшийся инстинкт привёл Полю в Дом ребёнка, куда поместили Петю, и она выпросила разрешение помогать нянечкам по выходным. Ночами Поля видела себя и Петю в светлых комнатах, и чья-то забота укрывала и оберегала их. Пока она, ворочаясь на своей деревянной раскладушке, мечтала о своём месте среди людей, судьбу её решили нелюди. Зазвенели стёкла, все сели на своих кроватях, прислушиваясь, Киев бомбили… Она помогала готовить детей к эвакуации и уже перед самой разлукой нарушила обещание, данное заведующей, не выделять Петю среди детей; отвела его в пустую комнату, дала ему большой тёплый бублик, обсыпанный маком, обняла, заплакала и сказала:
— Ты теперь будешь жить на новом месте. Не забывай меня.
Малыш не понял её слов. Он прижал к щеке теплый бублик и спросил:
— А ты где будешь жить?
— Я в другом месте.
— Где в другом?
И тут она произнесла роковую фразу, разделившую их жизни:
— У евреев… Зисман фамилия.
Петя повторил по-своему: — У евреев Зисман фамилия.
Ночью детей погрузили в теплушки и повезли, пока без определённого места назначения.
Хава уложила в чемодан детские вещи, документы и фотографии, взяла сына за руку, и они пошли на вокзал в надежде как-то выбраться из Киева. Давид получил повестку и прежде, чем отправиться на призывной пункт, пошёл проводить жену и сына. Комнату и вещи оставили на Полину, понимая, что она сама здесь на птичьих правах.