Обойденные
Шрифт:
Глава пятнадцатая
ПРИСКАЗКА КОНЧАЕТСЯ И НАЧИНАЕТСЯ СКАЗКА
На третий день праздника приехал доктор, поговорил с больною и, прописав ей малиновый сироп с какой-то невинной примесью, сказал Анне Михайловне, что в этом климате Даше остается жить очень недолго и что как последнее средство продлить ее дни, он советует немедленно повезти ее на юг, в Италию, в Ниццу.
– Природа нередко делает чудеса,- утешал он Анну Михайловну.
– А для нее, доктор, возможно еще такое чудо?
– Отчего нет? Природа чародейка, ее аптека всем богата.
– Как же это сделать?
– спрашивала Анна Михайловна Долинского.
– Надо ехать в Ниццу.
– Да не то, что надо. Об этом уж и говорить нечего, что надо; а как ее везть? Как ее уговорить ехать?
– В самом деле: кто же ее повезет? Кому с нею ехать?
– Или мне, или вам. Об этом после подумаем. Без меня тут все стало - да это бог с ними, пусть все пропадет; а как ее приготовить?
– Хотите, я попробую?
– вызвался Долинский.
– Да. Очень хочу, но только надо осторожно, ловко, чтоб не перепугать ее. Она все-таки еще, может быть, не знает, что ей так худо.
– Лучше вместе, заведем разговор сегодня вечером.
– И прекрасно.
Но вечером они разговора не завели; не завели они этого разговора и на другой, и на третий, и на десятый вечер. Все смелости у них недоставало. Даше, между тем, стало как будто полегче. Она вставала с постели и ходила по комнате. Доктор был еще два раза, торопил отправлением больной в Италию и подтрунивал над нерешимостью Анны Михайловны. Приехав в третий раз, он сказал, что решительно весны упускать нельзя и, поговорив с больной в очень удобную минуту, сказал ей:
– Вы теперь, слава богу, уж гораздо крепче, m-lle Dorothee; вам бы очень хорошо было теперь проехаться на юг. Это бы вас совсем оживило и рассеяло.
Больная посмотрела на него долгим, пристальным взглядом и сказала:
– Что ж, я не против этого.
– Так и поезжайте.
– Это не от меня зависит, доктор. Надо знать, как сестра, или, лучше, как ее средства.
– Сестра ваша совершенно согласна на эту поездку.
– Вы с ней разве говорили?
– О! Да. Давно, несколько дней назад говорил.
– Что ж это они мне ни слова не сказали! Все боятся, что умру,-добавила она с грустной улыбкой.
– Они вас очень любят.
– Очень любят,- подтвердила задумчиво больная.
– Так вы поедете?
– спросил ее снова доктор.
– Пусть везут, пусть везут. Пусть что хотят со мной делают: только пожить бы немножко.
– Поживете!
– отвечал доктор спокойно, берясь за шляпу.
– Немножко?
Доктор протянул ей руку и, не отвечая на вопрос, сказал:
– Так до свидания, m-lle Dorothee!
Даша удержала его руку и опять спросила его:
– Так немножко?
– Что немножко?
– Поживу-то?
– Поживете, поживете,- отвечал доктор, чтобы что-нибудь отвечать.
– Ну, а не хотите сказать правды, так и бог с вами,- сказала Даша.-Заезжайте ж хоть проститься.
– Непременно.
– То-то; а то ведь, пожалуй, уж не увидимся до радостного утра.
Доктор ушел, а Даша позвала сестру, попеняла ей за нерешительность и объявила, что она с большим удовольствием готова ехать в Италию.
Поездка была отложена до первого дня, когда доктор найдет Дашу способной выдержать дорогу. Из аптеки ей приносили всякий день укрепляющие лекарства, а Анна Михайловна, собирая ее белье, платье, все осматривала, поправляла и укладывала в особый ящик.
– Золотая ты моя! Точно она меня замуж снаряжает,- говорила, глядя на сестру, Даша.
Дарья Михайловна обмогалась. Хотя она еще не выходила из своей комнаты, но доктор надеялся, что она на днях же будет в состоянии выехать за границу. Вечером в тот день, когда доктор высказал свое мнение, Анна Михайловна сидела у конца письменного стола в комнате Нестора Игнатьевича. Она сводила счеты и беспрестанно над ними задумывалась. Денег было мало. Дашина болезнь и зашедшие во время этой болезни беспорядки серьезно расстроили дела Анны Михайловны, державшиеся только ее неусыпными заботами и бережливостью.
– Ну, что?
– спросил Долинский, видя, что рука Анны Михайловны провела черту и подписала итог.
– Плохо,- улыбаясь, ответила Анна Михайловна.
– Сколько же?
– Всего в сборе около тысячи рублей, около двух тысяч в долгах; тех теперь и думать нечего собрать. Из тысячи, четыреста сейчас надо отдать, рублей триста надо здесь на месяц...
В это время за дверью кто-то запел медведя, как поют его маленькие дети, когда они думают кого-нибудь испугать:
Я скрипу-скрипу медведь,
Я на липовой ноге,
В сафьяном сапоге.
– Кто бы это?
– сказали в один голос оба, и Долинский пошел к двери.
Не успел он взяться за ручку, как дверь сама отворилась и ему предстала Дорушка, в белом пеньюаре и в больших теплых вязаных сапогах. В одной руке она держала свечку, а другою опиралась на палочку.
– Дарья Михайловна, что вы это делаете?
– вскрикнул Нестор Игнатьевич.-Ведь вам еще не позволено выходить.
– Молчите, молчите,- запыхавшись и грозя пальчиком, отвечала Даша.-После будете рассуждать, а теперь давайте-ка мне поскорее кресло. Да не туда, а вон к камину. Ну, вот так. Теперь подбросьте побольше угля и оденьте меня чем-нибудь теплым - я все зябну.
Нестор Игнатьевич поставил Даше под ноги скамейку, набросал в камин из корзины нового кокса, а Анна Михайловна взяла с дивана беличий халат Долинского и одела им больную.
– Ишь, какой он нежоха! Какой у него халатик мягенький,- говорила Даша, проводя ручкой по нежному беличьему меху.- И как тут все хорошо! И в мастерской так хорошо, и везде... везде будто как все новое стало. Как я вылежалась-то, боже мой, руки-то, руки-то, посмотрите, Нестор Игнатьич? Видите?
– спросила она, поставив свои ладони против камина.- Насквозь светятся.