Обнаров
Шрифт:
Обнаров не стал дальше спорить. Вышел.
Он стоял на улице, под проливным дождем, в стороне от толпы, и курил. Желание убраться из этого «гостеприимного городка» боролось в нем с чувством долга.
– Ой, Миш, смотри, это же Обнаров! – прошептала какая-то девушка, шедшая в обнимку с парнем под одним зонтом. – А почему он не на сцене?
От начала прошло пять минут.
В кармане затрезвонил мобильник.
– Константин Сергеевич, вы где? Что случилось?! Начинать же пора! – взволнованно кричала в трубку организатор гастролей.
– Я, милая барышня, уже десять минут мокну под дождем у главного входа. Служебный вход у вас закрыт, а с центрального меня не впустили. У меня же билета нет.
– Ой! – сдавленно ойкнуло в трубке. – У нас же Танька Обедникова сегодня на дверях. Я сейчас, Константин Сергеевич! Простите. Все уладим!
Вместе с администратором они миновали бдительную контролершу.
– А мне-то что? Обнаров, Сидоров, Петров… Я обязана по билетам пропускать, вот я и пропускаю! – неслось ему вслед. – Есть билет – проходи! Нет билета – проваливай!
– Да как же вы, Татьяна Павловна, Обнарова-то не узнали? – совестила контролершу директор театра.
– Я не дура. Я знаю Обнарова. Кто ж его не знает? Звезда! А этот… Этот не Обнаров. Этот – скунс полинявший!
И это окончательно выбило его из колеи.
Обнаров сидел в отведенной ему гримерке в насквозь промокшей одежде, сгорбившись, опершись локтями о колени, и курил сигарету за сигаретой.
– Костик, ты чего?
Дина Друбич присела перед ним на корточки и ладошкой коснулась щеки.
Он посмотрел ей в лицо спокойно и пристально.
– Дин, зачем все это?
– Ты про что?
– Зачем три часа себе выматывать душу, грузить сердце, рвать аорту? Для кого? Для Татьки Обедниковой?
– Подожди, я сейчас.
Она куда-то исчезла и вернулась с фляжкой коньяка.
– Давай пару глоточков. Как лекарство. Иначе ты простудишься, – она протянула Обнарову коньяк. – Ну, же! Костя!
Он не шевельнулся.
– Я не могу идти туда, – очень тихо произнес он.
– Что за глупости? Контролерша, конечно, хамка. Но работать-то надо! Денежки в кармашке лежат. Тебя зал ждет. Люди пришли посмотреть спектакль. Вставай. Пойдем!
Он качнул головой.
– Куража нет.
– Да бог с ним! Как-нибудь отыграем! Не в Москве! Был спектакль и прошел. Поглядели на столичных актеров и будет. Это же про-вин-ци-я! Ты воспринимаешь все слишком серьезно, Костя. Соберись! Я скажу, чтобы начинали.
Оставшись один, Обнаров вдруг отчетливо понял, что у него нет сил идти на сцену, нет желания работать. Внутри было глухо и пусто, хотелось спать. Обнаров зевнул, потер глаза. Ему вдруг стало совершенно ясно, что он не готов выдержать пристальное внимание к своей персоне десятков людей. Не готов быть ироничным, невозмутимым, небрежным, снисходительным. Не готов доминировать и подчинять, командуя залом, точно полководец на поле сражения. А играть «как-нибудь» он позволить себе не мог, да и не хотел.
Обнаров подошел к двери, взялся за ручку. Ручка была округлой и удобно умещалась в ладони. Ее можно было крутануть вправо и выйти наружу, а можно было крутануть влево и запереться, отгородиться дверью ото всех. Он медлил. Он понимал: вот она, та грань. Если найдешь силы переступить, будешь жить дальше, если нет – все полетит к чертям, под откос. Он коснулся лбом холодного глянца двери, закрыл глаза.
Вдруг, так отчетливо, точно это было здесь и сейчас, он увидел жену. Она, счастливая, бежала к нему по центральному проходу. «Костя, мне так понравилось! Это было великолепно! Ты такой молодец!!!» – возбужденной скороговоркой говорила она. Это действительно было когда-то на репетиции «Мужского сезона», как раз в день регистрации их брака.
Обнаров вздрогнул. Сердце забилось чаще. Он радостно улыбнулся в ответ и стремительно рванулся навстречу, туда, к ней, бегущей по центральному проходу к сцене. Он едва не сбил с ног администратора, стучавшего в дверь и без конца повторявшего: «Константин Сергеевич, ваш выход!»
Едва Обнаров ступил на сцену, зал взорвался. Зал встретил его овацией. Зрители кричали «Браво!», вставали со своих мест и аплодировали стоя. На сцену длинной вереницей понесли букеты, их получать, еще не отыграв спектакль, было непривычно и странно. Он принимал букеты, сдержанно благодарил, заботясь лишь об одном – чтобы люди не заметили в его глазах слезы.
Глава 7. Мужская компания
– Папа! Папа! Смотри, бабочка, какая красивая! Ух ты! Я думал, таких не бывает!
Пятилетний мальчонка резво бежал по лугу, пытаясь поймать пеструю, украшенную затейливым узором, большую, с детскую ладонь, бабочку. Детский смех колокольчиком звенел в хрустальном осеннем воздухе, его отголоски улетали в подернутую полуденным маревом даль.
– Осторожней, Егор! Не упади! Оставь ты эту бабочку. Сейчас в траве запутаешься и чебурахнешься.
От деревенского погоста тропинка спускалась под гору, петляя между валунами, точно полоумный заяц. Косогор был крутоват, поэтому быстрым, решительным шагом Обнаров поспешил к сыну.
– Ну-ка, притормози, чуть-чуть. Руку давай.
Но мальчонка скорчил смешную гримасу и пустился наутек.
– Не догонишь! Не догонишь! – смеясь, повторял он, и только пятки сверкали.
– Под ноги см… Ну вот! Добегались, господин Бармалеище. Поднимайтесь уже!
Обнаров опустился на корточки рядом, помог мальчонке стать на ноги, отряхнул от сухой травы брюки и свитер.
– Ты как, не ушибся?
Насупив брови, сын был готов вот-вот разрыдаться.
– Ничего, до свадьбы заживет, – сказал Обнаров, внимательно осматривая ободранные в кровь сухой травой ладони сына. – Главное – заноз нет.
Он нежно поцеловал оцарапанные ладошки и заглянул сыну в глаза.
– Егор, без слез. Ладно?
Тот кивнул.
Обнаров погладил сынишку по ежику волос.
– Идем. Сейчас с горки спустимся, в низинке родник есть. Там умоемся и перекусим.
Сын послушно зашагал рядом, кулачками вытирая глаза.