Обнаров
Шрифт:
– Чего ему надо-то?
Лопатина остановилась, воровато оглянулась.
– Он хочет предложить вам роль майора Володина в «Мужском сезоне». Только я вам, Сереженька, ничего не говорила.
Беспалов кивнул, двинулся дальше, но через пару шагов вдруг встал как вкопанный, обернулся.
– Ольга Михайловна, это же Обнарова роль!
Лопатина замахала руками, зашептала:
– Тише, пожалуйста, тише! Вы что, ничего не знаете?
– Нет.
– Константин Сергеевич умер.
– Как умер? – механически пробормотал Беспалов.
Лопатина пожала плечами.
– Когда умер?
– Вчера вечером.
– Я же видел Костю вчера вечером. На поминках… – растерянно произнес он.
– Ну, долго ли… – сердобольно вздохнула Лопатина и развела руками.
– Кто вам сказал?
– Я в интернете прочла. Собственными глазами.
– Вы бы лучше работу работали, Ольга Михайловна! Корова вы моя читающая! – на бегу крикнул Беспалов и исчез в дверях служебного входа.
Лопатина поправила очки и, погрозив ему вслед пальцем, как это делал Симонец, с чувством произнесла:
– Наберут, понимаете ли, дураков и идиотов! Шагу ступить невозможно!
В палате из-за закрытых жалюзи был полумрак. Тихонько шелестел кондиционер, создавая приятную прохладу.
Беспалов огляделся, после полуденного солнца глаза медленно привыкали к приглушенному свету.
Белые стены, белая постель, черный паркет на полу, на тумбочке в вазе букет роз, под кроватью «утка» и мягкие шлепанцы, на стуле рядом длинный домашний халат.
Обнаров лежал на кровати, до подбородка укрытый одеялом. Его глаза были закрыты, лицо было спокойным и не выражающим абсолютно ничего. На какое-то мгновение Беспалову показалось, что черты лица стали более резкими, холодными, неживыми, но это было лишь мгновение, потом Обнаров открыл глаза.
– Хреново дело… – неопределенно сказал Беспалов.
Он вздохнул, запустил руки в карманы брюк и уставился на Обнарова.
– Ты чего с Наташкой не разговариваешь, дурья твоя башка? Сестренка тебя с того света вытащила, заштопала. А ты? Старый, как маленький! Обидку, значит, закатил. Я-то не Наташка. Давай хоть поздороваемся.
Беспалов протянул другу руку. Тот помедлил, нехотя откинул одеяло и протянул в ответ забинтованную от запястья до локтя правую руку. Рукопожатие Беспалова было намеренно крепким. Обнаров поморщился от боли, но промолчал.
– Собирайся. К Наташке поедешь. Нельзя тебе домой. А то опять ванну нальешь, вены вскроешь…
Обнаров послушно сел в кровати, тряхнул головой, зажмурился, видимо, пытаясь побороть головокружение. Его лицо тут же стало мертвенно-бледным.
– Врача? – осторожно предложил Беспалов.
Обнаров не ответил, он свесил ноги с кровати и медленно, придерживаясь за спинку кровати, стал вставать. По стеночке он дошел до стенного шкафа с одеждой и медленно, нехотя, стал одеваться. Джинсы, пуловер, кожаная куртка…
– Слышь, Костик, может, уедем куда-нибудь, а? Обстановку сменишь. А что, меня ребята давно в Уссурийск зовут. По тайге походим, поохотимся. Встряхнемся. Тигра завалим. Ты как?
Обнаров точно не слышал.
– Ладно. Не хочешь в Уссурийск, поедем в Карелию. В голубые глаза озер посмотрим, рыбки половим. Там, говорят, рыбалка отменная. Местные баса из Америки завезли. Или на Ахтубу, в низовья Волги. Точно! Сомов ловить! Там сомы под сто двадцать килограммов! Круто, да?
Обнаров оделся и теперь, надев ботинки, тщетно пытался завязать шнурки. Пальцы плохо слушались, но он с тупым упорством повторял попытки вновь и вновь.
– Ну что ты делаешь?! – не выдержал Беспалов и, опустившись перед другом на корточки, стал завязывать ему шнурки. – Дурья твоя башка! Какие тебе, на хрен, сомы… Охота… Тигры… Твою мать! Чудило ты недоделанное! Так бы и двинул тебе по уху! Очки держи, – он протянул Обнарову темные очки. – Возле клиники толпа журналюг. Хоронят тебя!
Обнаров надел очки и молча пошел в коридор.
Запой продолжался четвертый день.
Хлипкое, пасмурное, серое ощущение себя. Дрожь в каждой жилочке, тошнота, застрявшая в горле, вонь и горечь во рту, тупая, непроходящая боль в голове, полуторанедельная щетина, почерневшее, исхудавшее лицо, грязные слипшиеся волосы, отощавшее сутулое тело, тошный запах блевотины и перегара.
– Хоро-о-ош!
Встав одной ногой на диван, взяв брата подмышки, Наташа не без труда подняла и посадила его. Мутными покрасневшими глазами он хмуро глянул на сестру и безразлично уставился в противоположную стену.
– Фу-у! Обнаров, ты как свинья. Пуловер облеван, штаны мокрые, мочой воняет. Это сколько ж выпить надо было?! Ну-ка, давай, снимай все.
Наташа взялась за его ремень. Он грубо отстранил ее и попытался лечь.
– Ну уж нет! Иди, к столу садись! Швы снимать надо! – приказала она. – Все по-своему делаешь! От больницы такси поймал. Смылся! Надо было тебя ко мне везти, там хотя бы был под присмотром.
На стол Наташа выложила из сумки инструменты и пузырьки. Потом надела стерильные перчатки.
– Иди, я жду!
Обнаров точно не слышал. Отсутствующим взглядом он смотрел перед собой и тяжело, хрипло дышал.
– Костя, не мотай мне нервы. Мне противно ухаживать за здоровым мужиком, как за маленьким!
Он не двинулся с места.
– Ну, хорошо.
Наташа села рядом и стала снимать с рук брата грязные бинты. Разбинтовав его руки, она поочередно внимательно осмотрела их, потом ловко, ниточку за ниточкой, стала удалять наложенные швы. Иногда Обнаров вздрагивал от боли в тех местах, где нитка задевала прикрывавшую ранку корочку, но по-прежнему не произнес ни звука. Обработав мелкие ранки антисептиком, смазав швы мазью, Наташа наложила легкую стерильную повязку.
– Ну, вот. Большинство швов – косметические. Корочки не трогай. Все… – сказала она, и стащив перчатки, откинулась на спинку дивана. – Завтра бинты можно будет снять, но мазь накладывать все равно дня три нужно. Для регенерации тканей.
– Может, душу твоей мазью, а? – хрипло сказал он. – Для регенерации тканей…
Наташа склонила голову брату на плечо.
– Слава Богу! Заговорил… Я боялась, у тебя с речью что-то.
– Плохо мне, Наташка. Думал, залью. Но… Не проходит…
– Костенька, не надо тебе больше пить. На тебя смотреть страшно. Ты же черный весь!