Обнаров
Шрифт:
– Сразу звездой, да? – съязвила Васильева.
– Кстати, о звездах. Нинка, кто главные роли тянет?
– Роберта Скотта воплощает наш Обнаров. Кстати, весь фильм говорит на английском. Ходят слухи, что первоначально на роль Скотта был утвержден Андрей Шерстнёв. Но… То ли продюсеру он не понравился, то ли опасались, что в запой уйдет, то ли еще что-то, но в итоге выбор пал на Обнарова.
– Костик могёт, – одобрительно кивнул Сазонов. – Мощный актерище! Шерстнёв – слабак в сравнении с ним. Бабок, наверное, платят немерено!
– Эванса, Уилсона, Боуэрса играют англичане, Оутса – питерский Сергей Беспалов.
– Н-да-а… – мечтательно протянул Сазонов. – Дорого бы я дал, чтобы оказаться на месте Обнарова.
– В тебе же чувств нет, Никитыч. Один голый расчет, – наморщив нос, чуть брезгливо произнесла Щеголева.
– А в глазах доллары, доллары, доллары… – поддержала Васильева.
– За что к тебе Таисия благосклонность питает, не пойму, – съязвила Ширяева.
– Платили б бабки. А за бабки я любое чувство изображу.
– Ключевое слово, девочки – «изображу», – уточнила Ширяева.
Сазонов обернулся к Тае.
– Ты чего молчишь? Ну, давай, врежь правду-матку!
– Никколо Паганини говорил: «Надо сильно чувствовать, чтобы заставить чувствовать».
– Самая умная. Туда же! – укоризненно глядя на Таю, подытожил Сазонов. – Пойду я выпью. Мне от вас, чувственные мои, тошно стало. Сидят тут, сопли жуют. Маньчжурские пони!
Обвальный грохот музыки, феерия света, искристый блеск хрусталя бокалов и томный, глубокий цвет дорогих вин на стеллажах бара, тонкая смесь ароматов французских духов и кубинских сигар, праздничное убранство столиков от «Дома Порто», а дальше – распахнутые в танцевальный зал двери и экзальтированные движения плененных музыкой танцующих тел.
– Доброй ночи, Константин Сергеевич.
Охранник в строгом черном костюме, один из двоих, стоявших у рамки металлоискателя прямо напротив входа в бар «У Чарли», шагнул навстречу и сдержанно улыбнулся.
Обнаров кивнул в ответ.
– Столик, за которым вы обычно отдыхаете, Константин Сергеевич, сейчас занят. Но мы можем его освободить. Народ уже порядком «набрался». Сколько будет у вас гостей сегодня?
Обнаров небрежно потрепал охранника по плечу.
– Расслабься, Саня. Кутеж отменяется! Все будет тихо, спокойно, прилично. Я мимоходом. Один.
Войдя в зал, Обнаров чуть задержался в дверях, окинул цепким взглядом посетителей, а затем, точно утратив к присутствующим всякий интерес, направился к бару.
– Здорово, Олежек. Сделай, как обычно, – он положил на барную стойку пятитысячную купюру и сел напротив бармена.
Тот тут же поставил перед Обнаровым пузатую рюмку коньяка и крохотную тарелочку с ломтиками лимона.
– Приятного отдыха, Константин Сергеевич, – с подчеркнутым уважением произнес он и пододвинул Обнарову тяжелую хрустальную пепельницу.
Обнаров пригубил коньяк. Внимательно посмотрел на кислую физиономию бармена.
– Что с мамой? – без предисловий спросил он.
Бармен смутился.
– Спасибо. Поправляется.
– Тогда что не так?
– Спасибо. Все хорошо. Отдыхайте.
– А почему лимон с сахаром? Ты же знаешь, я терпеть не могу лимон с сахаром.
– Извините.
Бармен мгновенно заменил тарелочку с ломтиками лимона на другую.
– Извините, пожалуйста, – упавшим голосом повторил он.
– Так! – Обнаров залпом выпил коньяк, бросил в рот ломтик лимона. – Я, собственно, к тебе зашел. Вот. Держи.
Обнаров достал из кармана связанные зеленой банковской резинкой упаковки лекарств.
– Только что из Англии переслали. Вечерним рейсом из Лондона. На курс лечения должно хватить. Я консультировался. Не хватит, вот мой телефон, – Обнаров быстро написал на бумажной салфетке номер. – Звони, Олег. Без стеснения. Все. Привет маме!
– Подождите! – бармен поймал Обнарова за руку. – Это же… Это… Константин Сергеевич! Дорогой Константин Сергеевич…
– Тихо. Тихо. Чего орешь-то?
Подчиняясь цепкой хватке бармена, Обнаров вынужденно сел на место.
– У нас же теперь есть надежда! Врач мне сегодня утром сказал, что без этого лекарства она неделю, не больше, протянет. А я… Я с ног сбился! На аналоги у нее аллергия. Я везде искал! Везде! Понимаете?! Понимаете? – он тряс Обнарова за рукав и как-то преданно-пристально заглядывал в глаза.
– Все, все, успокойся, Олежек, – Обнаров до боли сжал руку бармена. – Все будет хорошо. Она поправится.
– Как же вы узнали?
– Саня, охранник, сказал.
– Понятно… – бармен задумался, потом вдруг, спохватившись, поспешно спросил: – Деньги, сколько я должен?
Обнаров укоризненно посмотрел на него.
– Так бы и дал тебе в ухо…
Грохот музыки внезапно смолк. Разом наступившая тишина непривычно давила. Пары вновь потянулись за столики.
– Позвольте мне угостить вас, Константин Сергеевич. В знак благодарности. У нас есть очень хороший, не дегустированный вами коньяк.
Бармен показал Обнарову бутылку.
Обнаров усмехнулся.
– Потом год работать за него будешь. Лучше угости меня моим любимым. Да и для меня привычнее. Только не свирепствуй. Мне за руль.
Поймав счастливую улыбку бармена, он закурил и, развернувшись вполоборота к залу, без интереса стал рассматривать посетителей: преуспевающие бизнесмены в сопровождении юных дам с обложек глянцевых журналов, балбесы-сынки преуспевающих бизнесменов с такими же спутницами. Кстати, дамы Обнарову всегда казались на одно лицо.
«Как только они их различают?..» – однажды подумал он.
Вдруг его взгляд укололо что-то, как у Есенина, «несказанное, синее, нежное». Он даже слегка вздрогнул от неожиданности. Сердце замерло на половине удара.