Чтение онлайн

– Как поживает Селёженька, наш товалищ капитан? – говорю, ломая язык, не в силах сдержать эмоции: его ребёнок рыженький восхищает меня. Мой сынок старше и огорчений уже приносит больше, чем радостей.

– Ничего, растёт… Стал выговаривать «р». Играет в солдатики: «Ррота, стрройся!» Ладно, я пошёл… – Чай не допит.

Почти сразу и Лёка выпорхнула следом.

– Выяснять побежала! – Кукурузова довольно улыбается.

– Я – на разведку!

Тихо выскальзываю в коридор, крадусь до поворота. Из темноватого уголка слышу:

– Какая ещё «интимная особенность»? Самый я обычный… Лёка, ну, Лёка…

Возня, её смех. И, едва успеваю скрыться за дверью туалета, как появляется Лёка, явно вырвавшаяся из его объятий. Не видя меня, она проносится мимо, стуча каблучками. На коротенькой юбочке бантики. Ноги голые, ровные и, как у статуэтки, сверхъестественно гладкие. Я выхожу из укрытия и заглядываю в уголок. Морковников сидит на деревянном ящике для песка, прислонясь к длинному баллону огнетушителя. Наши глаза встречаются: у него шальной вид скатившегося с горы мальчишки, но чувствующего себя ещё на высотке. Закуривает, будто для того и находится здесь под табличкой: «Место для курения». Рядом на стене «Памятка»: «В случае возгорания…» Как правило, по кабинетам дымят без зазрения совести.

– Сигарету? – спрашивает довольно ехидно.

– Как вам известно, я не курю, к тому же я – общественный инспектор пожарной охраны.

– Ну-ну… Огнетушитель никто не украл?

Какой же ты «обычный», – хочу крикнуть я, ты – лучший в нашей стране мужчина! Слёзы откуда-то взялись, просто град. Убегаю. Так бесславно закончился «подвиг разведчицы». А что за чушь о «лучшем мужчине», которого знать не знаю, правда, свидетельства имеются? В туалете плещу водой из холодного крана в разгорячённое лицо. Пузырёк с валерьянкой (стала заваривать целые коренья: пропах весь шкаф на кухне, весь дом) наготове в кармане жакета. Он болен! Ему надо лечиться! Диагноз поставлен Инной Викторовной, ох, до чего она права! Возвращаюсь решительной:

– До-ку-мент!

– Вначале дверь закрой покрепче, – балагурит Кукурузова, выбрасывая из ящика своего стола «Красную звезду». Между газетных страниц – сцепленные металлической скрепкой грязноватые листки.

Я, сидящая с краю, передаю их Лёке:

– Ознакомьтесь, пожалуйста. Если кто войдёт, спрячьте.

Она, быстро проглядев, снимает очки, и смотрит нам в лица. Впервые внимательно с каким-то вопросом, но почему-то без смятения и без испуга, которых мы ожидали.

– Это его, – торопится Кукурузова, – и вас это ждёт в самом скором будущем…

Бумаги сии, скреплённые скрепкой, Лёка возвращает с удивительной для нас лёгкостью, не пытаясь углубиться. Другие даже уносили домой. Дуськова, та изучала в течение суток (всё же целых сто позиций, иные требуют от исполнителей невозможной с её комплекцией акробатики). Кукурузова брезгливо прячет «вещественное доказательство». Мы отправляемся на обед нашим чётко ухоженным двором в соседнее здание:

– Думаешь, проняло?

– Расчёт покрупнее калибром, скандала жди! – обещаю вдохновенно я, ослепшая.

В офицерской столовой, где по полу на линолеуме звёзды и пушки (военная символика) и над каждым окном – лепнина (герб страны), над раздаткой плакат: «Советские воины, берегите мирный покой…», Лёка нагло подсела за столик, где в одиночестве обедал капитан Морковников, смутившийся при её подсадке. Не дай бог, начнутся выяснения прямо тут: еда мне в горло не лезла (мясо вываренное, маленький кусочек). У Кукурузовой – блинчики с творогом – двенадцать штук. Лёка стала ему рассказывать, нетрудно догадаться, о чём. Он кивнул и – широкая улыбка озарила его лицо. Эта широкая улыбка – зеркало души капитана Серёжи. В отличие от внешней робости улыбка полна мужской самоуверенностью. И ужас: они смеются! Она – звонко, раскованно, он – низко, зажато. Ему иначе и нельзя смеяться с чужой женщиной, хоть и в столовой, он на службе, офицер. Солнце блестит на его погонах, попадая в кольца и браслеты на её подвижных руках, игриво дающих понять, что умрёт она от смеха, ей богу, умрёт. Посмеявшись, но (казалось), осмеяв нас, она умчалась. Вскоре и он выбросился бравой военный походочкой, идеальный офицер, впереди светит «зэгэвэ»… Не достало! Права Кукурузова: случай крайний. Нечего сказать, удружили Инне Викторовне! А я вздрагивала – мера крута! Что ж, умеем покруче! Идём двором после обеда в «спецчасть». Догоняет нас Ривьера Чудакидзе:

– Вы заметили, девочки, в столовой…? Не предупредить ли Инну Викторовну (мне-то не скоблиться уж, – старость), а вот Алёна опять в положении…

При этих словах запыхтела Кукурузова, готовая высказать нелицеприятности по адресу Алёны. В прошлый раз именно мы организовали ей прерывание беременности. Потом Инна Викторовна укорила: «Одиннадцать недель! Пришлось рисковать! Ни в одной больнице не стали бы с таким сроком: надо не более восьми». Но то, что и Ривьера подметила, утвердило меня: эх, была, не была, проведём «капитальное мероприятие»! Оно-то действует всегда с большим эффектом!

Из дневника: Ночью хлестал дождь, грохоча крышей лоджии первого секретаря горкома. Почему не замечала раньше? До чего же гремит эта жесть… Столько дождей пролилось… А сегодня дождь выстукивал ритм… И это был самый настоящий барабан полинезийского племени. Закрыв глаза, я слышала ритм их танца, но видела нас. Прислушиваясь к дроби, думала о нём, ушедшем под дождь… Мы сходим с ума друг от друга на улице, на плацу, в коридоре штаба, в «спецчасти». И мои комната и ванная – чудо-остров: под душем, в воде, без воды… На земле и над землёй (жаль, не в тропиках: дождь не тёплый). Чудный барабан! Неужели можно быть ещё счастливей? Но… «нельзя судить: счастлив ли кто-нибудь, пока он не умер» (Монтень).

Мы с Кукурузовой едва успели закончить организационную работу, как появилась Лёка. Спектакль накатанный, в успехе нет сомнения, ожидаем выхода актёров. Волнуемся, конечно. Хоть и верное дело, но от сегодняшнего зависело многое (плевать на Алёну – я тоже подзалетела). Лёка тихо приятным голоском напевала, листая словарь:

– «Один раз в год сады цветут…»

Счас тебе будут сады, – подумали мы с Кукурузовой. Чтение мыслей друг друга у нас отмечено давно, я Кукурузовский голос иногда принимаю за собственный, чревовещательный.

Зазвонил телефон; я вся на нервах, даже вздрогнула. А это Лёку. После приветствия сразу откровение:

– …я счастлива, Милка. Больше ни о чём не могу думать, будто летаю над землёй. Ладно, вечером позвоню, если… опять не буду занята. Ха-ха-ха! Милка, не плачь…

Тишина, но кратковременная. Стук в дверь. Я опять вздрагиваю, но на сей раз в предвкушении радости от предстоящей акции… Кстати, Лёка никогда не входит без стука, зная (?) о тайных от неё разговорах. После «да-да!» влетает с извинениями: «Простите, заспалась! Добрый-добрый день!» Голосок у неё звонкий, молодой, в нём – учтивость рoбота и никакой теплоты. А тут ждут ответа (наши вваливаются и вообще без предупреждения). Мы кричим: «Пожалуйста!» и запланированно на «сцене» Инна Викторовна, робкая, словно опасающаяся получить сверху, что практически вскоре и произойдёт.