Чтение онлайн

– А-а, – сказали мы с Кукурузовой в нетерпении, еле выслушав абсолютно неинтересную нам историю генеральской служанки.

Просто забавно: что случилось? Инна Викторовна (самоуверенность во взгляде) подцепила на бахче какого-то мужика, охладев к мужу с его надоевшей ей «странностью»? Или они сговорились поделить Морковникова? Наверняка знала эта, что та сегодня не выйдет на работу… Надо навестить! Дома Лёки не оказалось. Она опять в больнице! Из гематологического отделения нас направили в «научно-исследовательское». Вот под какими благородными вывесками скрывается социальная несправедливость! Проскочили мы коридоры и коридорчики: в одно помещение сунулись, – никого, в другое… Небольшой зал с непонятными механизмами, посреди – операционный стол, на нём кто-то лежит под простынёй, натянутой до дико-синего лица, в носу трубки. Эксперименты над мертвецами (живой бы подал признак жизни!) Поглядев от порога, вышли мы обратно в холл. Я цветы держу огорчённо веником, у Кукурузовой сетка с фруктами провисла в ослабевшей руке.

– Вы как сюда попали? – откуда-то вывалилась толпа врачей.

Конвоировали нас до запасного выхода, передачу никто не взял. Приехав в батальон, получили от Ривьеры запоздалое разъяснение: свиданий и приёма передач в этот день нет, нашу пациентку могли отпустить домой, наверное, мы с ней просто разминулись. Она «болеет» на свободном режиме: звонок выдаст из палаты в гараж – автомобиль подан. Мертвец нас напугал… А Лёка… Звонит на другой день ленивым голосом: заспалась, мол (ну, как обычно). Нельзя ли Морковникова подозвать к нашему телефону (его телефон не отвечает)?

– Скажи: не сводни мы, – даёт направление Кукурузова, но зачем же так просто?

Я отвечаю по-ведьмински:

– К Сергею Григорьевичу пришла супруга. Наверное, отпросился и вместе отчалили.

– Спасибо, – совсем увяла Лёка.

Только я трубку хлобысть на рычаг, а наш герой тут как тут. Вид у него безрадостно-сосредоточенный (таким стал по приезду жены):

– Вы навещали в больнице Воробьёву?

– Нет, – допускает ложь во имя спасения Кукурузова, и напрасно (все в курсе, если в курсе Ривьера).

– Как она? – надеясь увидеть Лёку сквозь непроницаемость наших лиц (два испорченных дисплея – включение есть, картинка отсутствует).

– Там покойник был… в реанимации, – не выдержав вранья, ляпает Кукурузова.

– …в реанимации? – вцепился Морковников, ну, будто не о чужом мертвеце речь, будто он вполне даже допускает, что именно Лёку мы и застигли в столь плачевном состоянии.

– Как наш маленький Серёженька, как наш «рротный командирр»? – надо же человека отвлечь от порочащей его связи, вернуть в лоно семьи.

Он вышел, не ответив.

– Довела его генеральская дочка! – просипела Кукурузова.

Из дневника:

Рыдала я о том, что «медовый месяц» когда-то кончится. Серёжа утешал.

Какой дядя! А какая тётя! Какие они добрые, хорошие и настоящие! Я их всех люблю! Милка отдала свои новые модели, самой носить нечего.

Лил холодный дождь, показалось – кончилось наше лето. Но ещё нет!

О, господи, как тяжело! Молила Бога скорее прекратить мои земные страдания. Когда Серёже рассказала, он не удивился, будто знал (откуда?) «Аэлита моя», – проявил «эрудицию» советский офицер.

«А сегодня идут без конца

те же тучи, гряда за грядой…»

Поняла: конец. До чего быстро! Как так можно!

Утром солнце, и я благодарила Бога за то, что тут побывала, и за такое счастье (Серёжа).

«Считай всякий день, что тебе выпал, последним, и будет милым тот час, на который ты не надеялся» (Гораций).

Это, второе возвращение Лёки, было далеко не триумфальным. Внешне, – будто весенний розовый шарик увял после праздника. Да и поведение стало не таким. Во всегдашнюю бодрость добавилось нездоровой суеты. Её причину поняли не сразу, удивляясь смене дислокации в рабочей обстановке: выйдет она – и нет её. Но как-то, посетив кабинет, где в числе двух других офицеров обычно находился Морковников, подозрительно не забиравший который день свои бумаги, обнаруживаю с неприятнейшим чувством Лёку, ибо такое, чтоб канцеляристки шатались по офицерским кабинетам – боже сохрани. Войдя, кладу на край стола папку с надписью его почерком: «с водка по стрельбам» («с» – маленькая, все восторгаются этой рискованной для нашего военного общества шуточкой). Разворачиваюсь «кругом» и «вперёд с песнями». Лёка, оставшаяся в кабинете, продолжает что-то быстро говорить, так, как она говорила и до моего появления. Понимаю вдруг: не авторитетно говорит она, судя по настроению присутствующих офицеров, один из которых странно молчаливый Эдуард Носырев. Улавливаю: я не одинока в том, мгновенно возникшем во мне чувстве стыда, до конца не осознанном и не обоснованном пока… Разгадка близко. Буквально на другой день холодина. Ещё сентябрь и, вдруг, пошёл густой унылый снежище, несвоевременный, нелепый! Глядя в окно на этот снег, Лёка спела опереточным голосом, подсмеиваясь (над собой? над погодой?):

И… разрыдалась. Плакала, парализовав нашу работу до обеда. В столовой мы обедаем со своей «подружкой» (и начальником) майором Звягинцевым. И этот женатый стеснительный служака говорит тихо, чтоб не услышали за другими столиками:

– Галя и Лина, – так зовёт нас без свидетелей, выговаривая слитно, будто одно имя Галина на двоих, – вы побеседуйте с Леонеллой. Сегодня старший лейтенант Носырев доложил, что он опять её выгнал…

– Как это «выгнал»?! – чуть не заорали мы с Кукурузовой.

– …сказал, чтоб уходила, за руку дёрнул… Вы с ней поговорите по душам…

– Хорошо, Анатолий Иванович!

– Есть, товарищ майор!

Эту информацию мы поспешно приняли за добычу для своей исповедальни. Решили, что, как обычно, выполнив задачу, погогочем в отсутствие «пациентки», на сей раз, не добровольной, а навязанной для принудительного лечения.

– Надо вам послать его, – с проникновенностью пробасила Кукурузова…

– А я бы на вашем месте, – подключилась я радостно (это «место» Лёкино под жарким, облучающим рыжим солнцем, олицетворением коего у нас Сергей Григорьевич, похоже, становилось вакантным), – я бы на вашем месте закрутила роман с Эдуардом Носыревым, да и замуж бы за него выскочила… – Как-то запамятовали мы: перед нами не баба… Не будет она с нами, «добрыми девочками» «делиться» своим горем.

– Ах, простите!

С ужасом мы смотрели на неё хохочущую. Ни тени улыбки не промелькнуло на ещё более расплывшемся лице Кукурузовой. Моё небольшое личико от кислоты свело в один мускул (ни дать ни взять – временный паралич). Нет, зомби и в горе зомби! Поверх жизни. Общаться с нами напрямую без Морковникова не хочет, а, может, навыка нет контактировать с людьми, утратила от долгой ненадобности. Когда назвала её так впервые, сама же удивилась, вспомнив, что по чьим-то народным поверьям зомби – это воскрешённый (искусственно, посредством колдовства) мертвец.

Догадка подползла стыдом: Лёка – та единственная собеседница, которая, и, не исповедуя нас, знала нашу подноготную, вытаскивая из запасника любую нашу глупость, чтоб разразиться хохотом… Кукурузова эту идею отвергла, мол, всё проще: ей нет дела до нас. Да, скорей всего, так оно и было. Лёка мчалась мимо нашей жизни (да и своей), глядя из окна убегающего в дальнюю даль стремительного поезда, никого не замечая, не видя никого, сперва – за своей любовью, потом – за своим падением.

Она падала у нас на глазах.