Облик дня
Шрифт:
Но у Веронки не хватает сил даже голову приподнять.
И опять:
— Замужем?
— Нет.
Голос сиделки сразу теряет оттенок доброжелательности.
— Разумеется… не таковская!.. — цедит она сквозь зубы, осматривая палату.
Веронка хочет сказать, что ведь если бы Эдека не забрали… Но вдруг ее захлестывает волна безысходного горя. И она лишь безудержно всхлипывает.
— Да, да, раньше надо было думать, — продолжает резкий голос.
Но разве в этом дело? Веронка не может понять, чего от нее хотят. Ведь так или этак, все равно ребенок есть ребенок, точно такой же, как другие. В чем же она провинилась перед этой, одетой в белое, женщиной?
Но она слишком слаба, чтобы говорить. Она лежит в тупом одеревенении, качается на волнах колышущегося моря, утопая в несущемся со всех сторон шуме. Ей хочется лишь одного: ночи. Темной, беззвучной ночи. Отдохнуть, отдохнуть.
Но здесь таких ночей не бывает. Над дверями упорно, назойливо горит лампа. С одной стороны пышет красным жаром железная печурка. С другой — пробивается сквозь щели в деревянных стенах ледяной ветер. Туман лихорадки, сладковатый запах разлагающейся крови. И над всем этим непрестанный, мяукающий плач детей. Будто котята. У дверей кто-то стонет. Две женщины пронзительным шепотом ссорятся. Другие мечутся на постелях в тревожной, полной видений дремоте.
Веронку сжимает в волосатых лапах ночной кошмар. Из всех углов выглядывают страшные лица, какие-то призрачные морды. Тьма густа, как свертывающаяся кровь, и все же не окутывает мраком распаленной головы. Гигантский брюхатый паук ползет по стенам, наполняет собой всю палату, душит, затрудняет дыхание, гнетет к земле. Липкое тело соседки кажется телом посиневшей, вздувшейся утопленницы. Волосы, словно осклизлые водоросли, цепляющиеся хищными щупальцами за руки. Отчаянное мяуканье котят, которых топят в глинистом пруду, раздирает слух.
— Это дети плачут, — говорит себе Веронка.
Но нет, это неправда, неправда! Слепые котята барахтаются беспомощными лапками в густой воде глинистого пруда. Кружится карусель, снова возникают омерзительные, сладострастные рожи и при следующем обороте карусели исчезают во тьме. Дышащий зверь притаился в ногах кровати. Непонятный страх хватает Веронку за волосы.
А между тем она не спит. Слышит, как с перерывами, долгими, как сама жизнь, бьют часы на башне. Вот еще час. Как далеко до рассвета! Как далеко до следующего боя часов.
Наконец, воздух начинает сереть. Неуверенно, едва-едва. Пышущая жаром печурка, наконец, погасла. Чудовищные призраки тают, впитываются в стены.
«Сейчас усну», — думает Веронка.
Но в палату уже входят сиделки. Умыванье. Измерение температуры. Подают судна. Проветривают.
«Как только кончат, буду спать», — решает она.
Глаза слипаются. Тяжелые веки наливаются свинцом.
— Не спать, на то есть ночь!
Низенькая монахиня в белом накрахмаленном чепце. Тонкий острый нос.
Веронка с трудом открывает глаза.
— Читать молитву! Только все!
Этот голос, как кнутом, подгоняет.
— Отче наш…
Монотонное бормотание наполняет палату.
— Богородице, дево, радуйся…
«Ну, теперь скоро конец», — Веронка с трудом договаривает последние слова молитвы.
— Это еще что! Там, у окна — открыть глаза! Читать литанию.
Бесконечные возгласы.
Хор голосов пугливо, монотонно отвечает:
— Моли бога о нас…
— Моли бога о нас! — говорит вслед за другими Веронка, с мучительным трудом преодолевая усталость.
«Ну, теперь-то уж…»
Но теперь наступает время завтрака. Чай в выщербленной жестяной кружке и толсто нарезанный хлеб. Потом докторский обход. Потом еще что-то. И, наконец, обычный дневной шум, отголоски ссор, стоны, сердитый голос сиделки, крик детей.
Веронка смотрит на маленькое красное личико. И вдруг ее захлестывает бесконечное сочувствие, несказанная жалость. Волна любви к этому беспомощному, тихонько лежащему под больничным одеялом созданию захватывает все ее существо.
Так она лежит три дня. На четвертый врач говорит:
— Выписать домой.
Не то чтобы она была уже здорова. Но — нет места. Из родилки приносят все новых. Нельзя же класть на койку уже не по две, а по три родильницы. Стало быть — «домой».
«Где только этот дом?» — думает Веронка, проходя по больничному двору. По пятам за ней следует сиделка.
— Это вы меня так провожаете?
— Швырнешь ребенка где-нибудь во дворе, а потом возись с ним! Уж лучше присмотрю, чтобы ты вынесла его за ворота.
Веронка сперва даже не понимает. И лишь когда спотыкающиеся ноги уже несут ее по улице, эти слова доходят до ее сознания. И правда, случается. Потому так и сторожили ту женщину, что родила двойняшку. День и ночь смотрели, чтобы она кормила детей, а потом дворник сам вывел ее за ворота. «Швырнешь куда-нибудь!» За ту они боялись, как бы она не заморила голодом или не задушила детей. Но что она с ними сделает за воротами?
«Это уж их не касается», — со сжавшимся сердцем объясняет себе Веронка.
И вправду, какое им дело? Ведь это уже вне больницы… Их дело, чтобы ребенок родился, а что дальше — их не касается.
«Ну, разумеется», — убеждает она сама себя, и сердце ее все мучительнее сжимается в маленький, подступающий к горлу комок.
Дворничиха сердито бормочет что-то под нос, но все же сдает угол с сенником. Ведь у Веронки есть еще деньги.
— Только чтобы мне ребенок тут криков не устраивал, — решительно предупреждает она.
Но девочка ведет себя превосходно. Лежит тихохонько, как сверток тряпья.