Облака
Шрифт:
И сестра и брат, не чувствовали больше испуга, но доверие и радость, что теперь Катя присоединилась к их маленькой компании.
Девочка даже улыбнулась, взглянув в личико своего брата, потом протянула ручку Катя и звонким детским голоском, точно колокольчик пропела:
– А меня, Машенькой зовут. А братика моего - Петрушенькой...
– Сама ты Петрушка!
– без всякого раздражения улыбнулся мальчик.
– Вы ее зовите Машенькой, ну а меня - Петр.
Катя присела с ними рядом, на солому, спросила:
– И вы тут живете? Это ваш дом?
– Да - это наш дом.
– ответил Петр.
– А родители...
– Катя кивнула на двух голубок, которые прохаживались неподалеку.
– Ах.
– совсем не по детски вздохнула Машенька.
– Если бы наши родители были голубками, мы бы так взмахнули крылышками, да и улетели бы в теплые страны - такие страны, где синее море, и весь год греет Солнышко...
– Ладно, чего уж там - расскажу все. Но вы, Катя, смотрите - сохраните наш рассказ, как самую великую тайну. Дайте самую страшную клятву, какую знаете!
– очень серьезно произнес семилетний Петр.
– Я просто даю слово, что никому и никогда не открою.
– Даже, если вас пытать станут!
– Даже, если меня пытать станут.
– в тон Петру, очень серьезно, отвечала Катя.
– Родители у нас пьяницами были.
– начал рассказывать Петр.
– И отец и матерь. Ничего хорошего от них не было ну вот и отдали нас в детский дом. Вы, Катя не знаете - это совершенно не выносимо. Даже и не скажешь, что хуже - у родителей, или в детском доме. Только и не туда и не туда, мы возвращаться не собираемся. В общем сбежали мы - в товарном вагоне до Москвы доехали, а было это полтора месяца назад - в середине апреля. С тех пор живем на этом чердаке. Иногда выходим за подаяниями, но уж очень боязно, что нас схватить могут. Один то раз чуть и не схватили - мы только в толпе успели затеряться. Мы, ведь, юркие... Вот и вся наша история.
Катя помолчала некоторое время, потом спросила:
– И что же? Как же вы дальше жить станете? Неужели в бродяг бездомных желаете превратиться?
– Все что угодно, только не возвращаться в этот дом!... А я бы хотел учиться, а Машенька, вы не смотрите, что она такая маленькая - она шить умеет!
– Что же нам делать... Знаете что - пока вы здесь оставайтесь...
– Да куда ж нам идти-то! В Москве и не найдешь лучшего чердака!
– Так вот вы и оставайтесь здесь, ну а я придумаю что-нибудь, вернусь завтра, и еды вам принесу.
Петр кивнул:
– Вы только про клятву свою не забывайте.
– А вы котенка здесь не видели?
– А какого?
Тут Катя описала Томаса, и дети ответили, что "Нет".
Однако Машенька, уже принявши Катю в сердце, как сестричку свою, предложила:
– А мы вам поможем. Вы в подъездах посмотрите, ну а мы в подвале покличем...
До вечера продолжались безрезультатные поиски, и там уж, в тот час, когда Дима торопил автобус, Катя вновь подошла к скамейке, вновь вспомнила юношу, и чувства свои облачные.
В голове ее, спокойной печальной рекою текли мысли: "Так, ведь, я и предчувствовала все. Впереди - печаль. Встретились мы - сердце мне обожгло, да так обожгло, что и не знаю - заживет ли когда. А встретится... какая светлая надежда - встретится! Но к чему обманывать себя, Катя? В этом то городе, среди этих толп... Нет - нельзя жить без надежды. Я буду заботится об этих детях и каждый вечер хоть на полчаса приходить к этой скамейке..."
И она, хоть и уставшая и голодная - у нее не было денег даже купить жетон, позвонить домой - она прождала его целый час, а потом, тяжело вздохнув, направилась к метро...
* * *
И вновь их разлучила какая-то пара минут. Совсем недавно у скамейки стояла Катя, и вот выбежал Дима, постоял там некоторое время, все больше погружаясь в отчаяние, затем побрел в метро...
Вот он уже дома - бабушка заметив его бледность, тут же и спросила, что за беда случилась.
Армия.
– Нет, Дима не мог, не решался так просто сказать, что его на следующий же день забирают в армию. Он чувствовал каким ударом станет подобное известие для бабушки - он не решался потому что предчувствовал слезы, а потом - ухудшения ее здоровья.
Потому Дима ответил, что так - пустяки - хоть и понимал, что на следующий день, по крайней мере, придется ей все рассказать.
Даже лучше бабуши почувствовал Димину боль Джой - он разлегся перед ним на полу, отказался от предложенной любви, но с пониманием, с тоскою смотрел на хозяина. Томас же разлегся на коленях, да и замурлыкал ласковою свою песенку.
– Эх, вы звери, зверюшки. Вот, если бы ты, Томас, мог говорить, так рассказал бы мне на прощанье про свою хозяйку. Всю бы ночь ты мне рассказывал, ну а я бы - слушал, да слушал... Как жаль... А я слышал, что все кошки и коты - немного волшебники. Вот если бы ты сделал так, чтобы она, где бы не была сейчас, почувствовала, что я ее люблю...
Так просидел он, смотря за окно, в темень ночную, до тех пор, пока часы не показали полночь - подумал было о сне, и понял, что в эту ночь не сможет заснуть до самого утра.
Тогда Дима взял тетрадку, ручку; едва ли не разрывая бумагу, принялся писать:
Ах, кто же судьбами слепо так вертит?
Кто двигает нас по игральным полям?
Не ведая, в людях, что кровушкой светит,
Без спроса даря жизнь тоскливым ролям.
Кто ты?! Проклинаю твое я творенье!
Градов суету, этот улей разлук!
Судьбы проклинаю зловещее пенье,
И хватку небесных, карающих рук!
Так будто, всех создал себе на потеху,
Театр из мрачных, безликих теней,
И ты, развалясь - право, дело не к спеху,
Наш движешь в изгибах игральных полей!
Дима не стал перечитывать написанное, отложил лист, обхватил голову руками, застонал слабо.
– Куда... В ад?...
– шептал он, роняя слезы, глядя то на котенка, то на Джоя. Потом он взял лист бумаги и стал писать следующее стихотворение, потом еще и еще одно - все мрачнее и мрачнее. Он все вспоминал лик Девы, и все мучительней были эти воспоминанья, так как уверился он, что никогда он ее больше не увидит, а впереди - только Ад...