Обещание
Шрифт:
— Боль в руке — единственное, чему должно иметься логическое объяснение, — сказал Марриотт, поглаживая руку с вымученной улыбкой. — Чертовски болит, хотя я не помню, чтобы повредил ее.
— Дай-ка я тебя осмотрю, — предложил Грин. — Я прекрасно разбираюсь в анатомии, хотя экзаменаторы отказываются это признать.
Им захотелось немного подурачиться, и, скинув пиджак, Марриотт засучил рукав рубашки.
— Боже мой, кровь! — воскликнул он. — Взгляни! Что это?
Рядом с кистью виднелась тонкая красная линия. На ней алела свежая капля крови. Грин подошел поближе и несколько минут разглядывал ранку. Затем опустился на стул и пристально посмотрел в глаза приятелю.
— Ты просто где-то поцарапался, — сказал он наконец.
— Здесь нет следов ушиба. И от царапины рука так не болит.
Марриотт сидел недвижно, молча уставившись себе на руку, словно на ней была написана разгадка тайны.
— Что ты там разглядываешь? Самая обычная царапина, — голос Грина звучал не слишком убедительно. — Ночью ты был возбужден и…
Марриотт пытался что-то сказать побелевшими губами. Пот выступил крупными каплями у него на лбу. Он наклонился к самому уху своего друга.
— Смотри, — прошептал он слегка дрожащим голосом. — Видишь эту красную отметину? Под тем, что ты назвал царапиной?
Грин согласился, что там и впрямь что-то есть, а Марриотт тщательно стер платком кровь с руки и попросил вглядеться внимательней.
— Да, теперь вижу, — отозвался Грин через минуту, поднимая голову. — Похоже на старый шрам.
— Это и есть старый шрам, — пробормотал Марриотт дрожащими губами. — Теперь я все вспомнил.
— Что все? — Грин заерзал на стуле. Он попытался рассмеяться, но не смог. Казалось, Марриотт вот-вот лишится чувств.
— Только не путайся, — тихо сказал он. — Эту отметину сделал Филд.
Некоторое время друзья молча глядели друг на друга.
— Эту отметину сделал Филд! — медленно повторил Марриотт.
— Филд?! Ты хочешь сказать… прошлой ночью?
— Нет, раньше. Несколько лет назад, в школе, ножом. А я сделал надрез на его руке. — Теперь Марриотт говорил очень быстро. — Мы обменялись каплями крови. Он пустил каплю крови в мою ранку, а я — в его…
— Боже мой, зачем?
— Мальчишеская выдумка. Мы заключили священный договор, сделку. Теперь я все вспомнил. Прочли какую-то дурацкую книгу и поклялись явиться друг другу после смерти. То есть тот, кто умрет первым, явится тому, кто остался в живых. И скрепили договор кровью. Семь лет назад. Как сейчас помню: жаркий летний полдень, а один из учителей поймал нас и отнял ножи… Я никогда не вспоминал об этом до сегодняшнего дня…
— И ты полагаешь… — произнес, заикаясь, Грин.
Но Марриотт не ответил. Он встал, прошел в другой конец комнаты и повалился на диван, закрыв лицо руками.
Грин поначалу растерялся. Он прекратил расспросы и задумался. Затем подошел к лежащему недвижно Марриотту и растолкал его: нужно глядеть в глаза фактам, пусть даже необъяснимым, сдаваться просто глупо.
— Вот что мне пришло в голову, Марриотт, — начал он, глядя в смертельно бледное лицо друга. — Не стоит так убиваться. Если это галлюцинация, то нам известно, что делать, а если нет, то нам известно, что думать. Разве не так?
— Пожалуй, — хрипло ответил Марриотт. — И все же мне очень страшно. К тому же этот бедняга…
— Что ж, если наши худшие предположения верны и парень действительно сдержал обещание, то самое страшное уже позади.
Марриотт кивнул.
— И наконец: ты совершенно уверен, что он на самом деле ел? Вернее, съел хоть что-нибудь?
Секунду помедлив, Марриотт ответил, что это легко проверить. Он говорил спокойно, после всего пережитого его трудно было удивить подобным пустяком:
— Я сам убрал все со стола после ужина. Еда в буфете, на третьей полке. Больше к ней никто не притрагивался.
Не поднимаясь с места, он указал на буфет, и Грин послушно направился туда.
— Так я и думал, — воскликнул он через пару минут. — Частично это была галлюцинация. Еда не тронута. Гляди сам.
Вместе они обыскали полку и обнаружили буханку ржаного хлеба, груду лепешек и кекс — все в целости и сохранности. Даже содержимое бутылки с виски не убавилось.
— Ты кормил пустоту, — сказал Грин. — Филд ничего не ел и не пил. Его здесь вообще не было!
— А как же дыхание? — спросил Марриотт, изумленно уставившись на друга.
Ничего не ответив, Грин направился к спальне. Марриотт проводил его взглядом. Грин распахнул дверь и прислушался. Все было ясно без слов: комнату наполнял звук глубокого, ровного дыхания, ни о какой галлюцинации не могло быть и речи.
Грин затворил дверь и вернулся назад.
— Тебе остается одно, — заявил он решительно, — написать домой и все выяснить. А пока будем заниматься у меня. В моей комнате две кровати.
— Согласен, — ответил Марриотт. — Экзамен — это уж точно не галлюцинация. Я должен сдать его, несмотря ни на что.
Так они и поступили. Неделю спустя Марриотт получил письмо от сестры. Отрывок из него он прочел Грину:
«Удивительно, что ты спрашиваешь о Филде. Это звучит ужасно, но лишь совсем недавно терпение у сэра Джона истощилось, и он выставил сына из дому, говорят, без гроша в кармане. И что же ты думаешь? Бедняга покончил жизнь самоубийством. Во всяком случае, так это выглядит. Вместо того чтобы уйти из дома, он спустился в подвал и просто уморил себя голодом… Родственники, разумеется, пытаются замять скандал, но мне сообщила об этом моя горничная, а ей сказал их лакей… Они обнаружили тело четырнадцатого, и доктор сказал, что смерть наступила полдня назад. Он был страшно истощен…»