Чтение онлайн

Жена Валери -- талантливая пианистка. Но все в его доме овеяно живописью. Повсюду -- полотна импрессионистов. Гости или хозяева -- всегда кто-то сидит у мольберта. Сам Валери увлекается больше всего акварелью. Наряду с друзьями -- писателями и поэтами у него постоянно бывают Дебюсси, Дега, Одилон Редон, Моне, Вюйяр, Ренуар, написавший портрет Жанни Валери.

Валери ищет работу, которая оставляла бы ему больше свободного времени. Его друг Андре Лебе, поэт и историк, устраивает его в качестве личного секретаря к своему дяде, директору агентства Гавас. В течение двадцати двух лет Валери будет проводить у парализованного Эдуарда Лебе по четыре-пять часов в день, не без пользы для себя встречаясь с деятелями из самых различных сфер, читая ему биржевые сводки и политические новости попеременно с прозой Боссюэ и Бурдалу.

В декабре -- стихотворение "Анна" в журнале "Плюм".

Запись в тетради: "Пользоваться лишь теми идеями, которые я сам выработал".

Валери впервые в жизни слушает "Орфея" Глюка и возвращается домой потрясенным. Мелодии Глюка послужат исходным толчком во время его работы над "Юной Паркой".

Писатель и критик Поль Леото записывает в дневнике: "Поль Валери -- изумительный собеседник. По вторникам в "Меркюр" "Меркюр де Франс" все обступают его, чтобы послушать. В высшей степени оригинальные взгляды. Сверхинтеллектуальная манера восприятия и оценки литературных проблем во всех их комбинациях. ... Его излюбленный пример -- "Ворон" Эдгара По... "

Поглощенный работой над своими тетрадями, Валери пишет жене: "В этом немыслимом лабиринте, где я отыскиваю нить, необходим хоть какой-то фонарь. Я верю, что он найдется... Я угадываю столько связей и, с другой стороны, такой надежный, такой исчерпывающий метод, что не могу отчаиваться... " Август: рождение сына Клода.

Запись в тетради: "Поэзия никогда не была для меня целью, -- но лишь средством, упражнением... " С 1892 по 1896 год Валери совсем не писал стихов. За десять последующих лет он написал шесть-семь стихотворений. Двадцать лет, вплоть до 1917 года, он почти ничего не публикует. Искушение писать оставалось, но главным для Валери был теперь поиск центрального метода, который, в частности, позволил бы ему "преодолеть" в поэзии то образцовое совершенство, какое предстало ему в творчестве Малларме, а также Рембо. В косвенной форме он будет говорить об этой глубоко личной и тайной своей проблеме в "Положении Бодлера" (см. также два письма критику Альберу Тибоде -- P. Valйry, Lettres а quelques-uns, pp. 93-- 100).

Занятия историей.

Валери пишет своему другу Андре Лебе: "В любой области меня интересует прежде всего трансформация, благодаря которой хаос подчиняется человеку". И в другом письме, по поводу исторических трудов, -- краткая формула: "История Литература". Март: рождение дочери Агаты.

9 февраля Андре Жид записывает в своем дневнике: "Разговор с Валери ставит меня перед ужасной дилеммой: либо признать абсурдным то, что он говорит, либо признать таковым то, что я делаю. Если бы он уничтожил в действительности все, что уничтожает в разговоре, мое существование утратило бы всякий смысл".

В январе Валери слушает "Бориса Годунова" с Шаляпиным. "У вас серьезный недостаток, -- корит его Дега, -- вы все хотите понять... ".

Валери набрасывает карандашом портрет Равеля, который исполняет у него в гостях свою "Сонатину".

В письме жене он делится своими "чрезвычайно противоречивыми" впечатлениями от перечитывания Малларме: "Мне кажется, что состояние цивилизации, которое вынашивало, оправдывало, диктовало эти крайности, уже в прошлом... " Журнал "Нувель ревю Франсез" публикует короткий текст Валери о сновидениях.

Запись в тетради: "В литературе всегда есть нечто сомнительное: оглядка на публику. Отсюда -- постоянная опаска мысли, какая-то задняя мысль, питающая всевозможное шарлатанство. Всякий литературный продукт есть, следственно, нечистый продукт".

И в другом месте:

"Тревога -- истинное мое ремесло".

Жид предлагает ему собрать том его произведений.

С той же целью обращается к нему в январе издатель Гастон Галлимар.

В мае его посещает Алексис Сен-Леже (будущий Сен-Джон Перс), который говорит ему: "Эдгар По и вы -- два человека, которых я больше всего хотел знать лично... " Жид продолжает настаивать, чтобы Валери собрал свои стихи и прозу для опубликования. Валери колеблется, но в конце концов решает отредактировать свои старые стихи и добавить к ним небольшое стихотворение, которым думает распрощаться с поэзией. "... Я хотел написать вещицу в 30-40 строк, и мне слышался какой-то речитатив в духе Глюка -- как бы одна длинная фраза, написанная для контральто". "Упражнение" растянется на четыре года: из сотен набросков и множества изолированных фрагментов родится поэма в четыреста с лишним строк, которую он назовет "Юная Парка". Валери напишет позднее, что хотел создать некий аналог музыкальной композиции с многочисленными партиями. Но он убеждается постепенно, что "чистая мелодия" в поэзии невозможна, что даже при максимальной сознательности "абсолютная поэзия" недостижима. Творческий акт в его развитии неизбежно диктует определенную тему. Первоначальная тема "Юной Парки" -- сознание в его бесконечной изменчивости, которое пробуждается и созерцает себя в пробуждении, вновь погружается в сон и снова находит себя, тянется к высшему свету и страшится испепеляющей смерти. Но эта тема рождает другую -- и Валери вынужденно убеждается в этом. Поэма рисует, с другой стороны, волнения плоти, тревожимой силами эроса, стихийную силу, которая уносит героиню к границам жизни и смерти.

Валери стремится наиточнейше преобразовать аналитический язык в язык чувственно-образный, но сам этот процесс привел к тематическо-смысловой двойственности поэмы, в которой противоборствуют "анализ и экстаз".

Работа над поэмой очень много дала Валери для осознания природы поэзии, механизма творчества и собственных возможностей. Без нее невозможна была бы поэзия "Чар".

1913 В марте к Валери приходит Андре Бретон. Ему двадцать лет, и он видит в Валери боготворимого им г-на Тэста. Их дружба продлится шесть лет: окончательно отношения будут порваны в 1926 году, после избрания Валери в Академию. Валери, который ставил дружбу выше личных и литературных позиций, тяжело воспримет этот разрыв.

Какое-то время, однако, он сотрудничал с сюрреалистами. В дадаистском журнале "Литература" он опубликовал "Песнь колонн" и "Тайную оду". В 1919-1920 годы у него часто бывал не только Бретон, но и Элюар, Тцара, Арагон; он даже участвовал в ряде дадаистских начинаний. Еще в 1925 году он сотрудничал в журнале "Сюрреалистская революция". Валери, как и сюрреалисты, стремился отыскать такой метод, который позволил бы "разбить оковы отчуждаемой мысли и расчистить пути к действительному функционированию этой мысли" (J. С h а r р i e r, Essai sur Paul Valйry, Paris, 1970, p. 168).

Но Валери искал этого на путях высшей сознательности, тогда как сюрреализм -- в откровении бессознательного. Для Валери жизнь, реальность всегда вторичны по отношению к активности разума; для сюрреалистов -наоборот. Валери "очищает" язык поэзии; сюрреализм растворяет его в текучести жизнетворчества.

Война застигает Валери в Пиренеях. Он тотчас возвращается в Париж. Несмотря на письменную просьбу, в армию его не берут.

1914 Он пишет жене: "Я чувствую, насколько чудовищно с моей стороны заниматься в это время мучительной выделкой посредственных стихов. Вместо того чтобы производить или пускать снаряды. Если придет конец света, непременно найдется человек, который ни о чем не захочет знать, прежде чем не кончит свою партию в домино... " Но за этой самоиронией скрыто иное чувство. Как напишет Валери впоследствии, он "льстил себя мыслью", что за невозможностью сражаться он сумеет хотя бы воздвигнуть "скромный монумент" родному языку, построив его из "чистейших слов и благороднейших форм". В работе над поэмой образцом для него становится искусство Расина; откровенный традиционализм и даже архаичность ее формы не случайны: "Империи, созданные одним человеком, держатся недолго. Те же, что созданы всею расой, держатся". Валери все более критически относится к культу "автоматической новизны", воцарившемуся в искусстве

В письме доктору Косту он подводит итог своим поискам с 1892 года и намечает свои важнейшие идеи. Однако становится ясно, что он пришел покамест лишь к своего рода "спортивной философии": "Атлет делает бесцельные движения, но при случае мускулы послужат ему". Он разрабатывает "скорее метод, нежели систему. Скорее методы, нежели метод". Но именно это сознание распыленности умственных усилий и отсутствия центральной нити повергает его временами в отчаяние. То, что разрозненные результаты не приводят ни к чему ощутимому, цельному, рождает в нем чувство напрасной жертвы и даже краха. "Порою, теперь, -- продолжает он в этом письме, -меня пронизывает глубокий неодолимый холод, и мне хочется, даже средь бела дня, укрыться с головой и спать, спать, спать".