О любви
Шрифт:
Наверное, удобно прятаться на этаже младших классов, если прогуливаешь урок. Здесь тебя точно никто не станет искать. Я встала и осторожно дотронулась до его плеча. Герман отвернулся от окна и удивлённо уставился на меня.
– Привет.
Я даже не знала, о чём говорить. Зачем я его позвала? Он смотрел на меня и молчал. И я вдруг поняла, что нужно делать.
– Герман, это я сама…
– Что сама?
– Ну… Сама испекла тот кекс. Я Аньке даже не говорила об этом.
– И зачем ты это устроила?
– Хотела, чтоб вы помирились. Она тогда по телефону с тобой ругалась, а потом плакала… А мне её жалко…
Герман хмыкнул. Вдруг он сейчас уйдёт? Я ведь должна всё объяснить…
– Ты не знаешь, она теперь заболела. Даже не встаёт. У нас вчера доктор был…
– Что случилось? – заволновался Герман.
Ага! Теперь он уже не сидел с лицом взрослого, которого заставляют выслушивать глупости первоклассницы. Как же назвать её болезнь? Ведь не скажешь, что у неё сильная простуда и ужасные сопли, так что она не может нормально дышать. Надо придумать что-нибудь красивое и печальное. Она тоскует, грустит, чахнет… Точно!
– У неё чахотка.
– Что-о-о?!
– Чахотка, – печально повторила я. – Доктор сказал, это очень серьёзно, папа даже дежурство своё отменил… Чтобы… ну, ты понимаешь… быть рядом.
Герман с ужасом смотрел на меня. Он совсем растерялся. И тут я услышала сердитый голос:
– Кажется, я ВСЕМ сказала сидеть и ждать. Или ты особенная?
Маргарита Романовна! Я даже не слышала, как она подошла. Кроме нас, в коридоре никого не было – ни кролика, ни тех, кто за ним гонялся.
– Тебе что, на урок специальное приглашение нужно?!
– Нет, – прошептала я.
Я плелась за Маргаритой Романовной, и мне хотелось, чтобы дорога до класса была бесконечной. Наверное, она будет меня ругать до весенних каникул… И тут я вспомнила, что забыла сказать Герману одну важную вещь. Я покосилась на учительницу. Сжатые губы, нахмуренные брови. Больше, чем сейчас, она рассердиться не сможет. Всё и так плохо. Значит, можно зажмуриться, набрать побольше воздуха и заорать на весь коридор:
– А ещё доктор сказал, что ей витамин С очень ну-у-у-у-ужен!
К сожалению, в День всех влюблённых никто не отменяет уроки. И домашку тоже приходится делать. Хотя мне кажется, что математика и любовь несовместимы!
Я лежала на полу и решала примеры. Анька спала. Из-за насморка она так ужасно храпела и хрюкала, что я всё время сбивалась и писала неправильный ответ.
Вдруг Ветка радостно залаяла. И сразу же раздался звонок. Может, это мама раньше вернулась с работы? Я помчалась в прихожую, распахнула дверь.
На пороге топтался Герман.
– Жень… можно я к Ане пройду? Пожалуйста! Я на минуточку!
Не дожидаясь, что я скажу, он скинул отсыревшие ботинки и помчался к нашей комнате.
– Хр-р-р-хлюп, – послышалось за дверью.
– Что с ней? – с ужасом спросил Герман.
Анька лежала на спине и страшно храпела. Наверное, бедному Герману показалось, что это предсмертный хрип.
– Хс-с-с-с-с…
– Аня… – прошептал Геман дрожащим голосом. – Ань!
Анька чихнула и открыла глаза.
– Ты чего здесь делаешь?
– Я тебе витамин С принёс. – Дрожащими руками Герман открыл рюкзак и вытряхнул над кроватью огромный пакет.
Обалдевшая Анька смотрела на россыпь оранжевых апельсинов, под которыми спряталось скучное серое одеяло.
– Ты выздоравливай, пожалуйста! А то я без тебя… совсем не могу.
В Анькиных журналах я видела фотографии про то, как ОНА бежит к НЕМУ. По берегу моря. По опавшим листьям. По земле, которая никогда не пачкает пятки.
Сейчас всё было в сто… нет, в тысячу раз лучше.
ОНА сбросила одеяло, и апельсины со стуком покатились по комнате. А потом, путаясь в папиных пижамных штанах, чихая и теряя носовые платки, ОНА кинулась ЕМУ на шею.
Чтобы не мешать, я вышла из комнаты.
Я видела, что они целовались. Но это было совсем не противно, а даже красиво.
– Ну ты даё-ё-ёшь, – сказала Анька.
Она проспала три часа, закутавшись в одеяло. Тихая, как гусеница. Даже не чихнула ни разу.
Теперь она сидела, обхватив подушку, и улыбалась.
– Ты чего ляпнула, что у меня чахотка?
– Ну, ты же правда чахнешь без него. И чихаешь. Как это ещё назвать?
– Дурочка. Чахоткой в старину туберкулёз называли. Это такая болезнь, смертельная.
– Ой.
– Вот тебе и «ой». Он даже с репетиции сбежал… чтоб меня успеть увидеть…
Анька смущённо захихикала. Кажется, она совсем не сердилась.
– Девчонки, смотрите, что я нашла! – Мы оглянулись на радостный мамин голос.
В руках у неё была крошечная кофточка.
Такая пустяковина, а мама улыбается так, будто нашла у нас на антресолях клад.
– Представляете, это – ваша самая первая одёжка. Сначала её на Аню надевали, потом – на Женю. Я её сохранила, просто на память. И вот – опять пригодилась.
Мама смущённо шмыгнула носом, сбросила тапочки и забралась на кровать – рядом с Анькой. Тогда и я пристроилась с другой стороны – так, чтобы мама оказалась посередине.