Нюансеры
Шрифт:
– Гаплык тебе, фертик!
Закукарекали петухи, налетели. Сшибли котелок с головы. Мелькнуло вскользь, огнём обожгло ухо. Меньше всего собираясь махаться по-честному, как кулачные бойцы на Песках за Университетским садом, Клёст с опозданием понял, что выбрал неудачное место для выпуска пара. Одна досадная ошибка, и он сойдёт с рыхлого снега на укатанную дорожку, поскользнется, упадёт – и тогда его затопчут. Ограничен крохотным пятачком, он кружил, вскинув руки, прикрывая голову. Нет, не повезло – нога поехала на льду. Чудом извернувшись, Клёст завалился набок, смягчая падение. Даже не пытаясь встать, с силой пнул в колено набегающего Кожуха – тот с воплем грохнулся под фонарь – схватил горсть грязного снега, швырнул в лицо Тулупу. Рядом возился оглушённый Армяк, тыкал ручищами наугад – без шапки, весь в крови, с разбитой в хлам рожей. Сунул Мише в скулу: хрустнули зубы, рот наполнился солёным, горячим. Кажется, Клёст прокусил язык. Ослепший Тулуп упал на колени, шаря в поисках врага – циклоп, ловящий Одиссея – и Миша саданул его ребром ладони в кадык, снизу вверх, проклиная минуту, когда чёрт дернул его ввязаться в эту бессмысленную стычку, будь она проклята...
В уши ворвался пронзительный свист.
Фараоны?!
От дальней подворотни, надувая хомячьи щёки, зажав в зубах свисток, к ним спешил бородатый дворник. Сверкала начищенная бляха, в руках дворник сжимал лопату, и явление сие не сулило пьяным буянам ничего хорошего.
– Тикаем, Мыкола!
Шкандыбая, оскальзываясь, богатыри дунули вниз по улице. Клёст сплюнул кровью, утёр ладонью губы, подобрал котелок и начал отряхивать пальто свободной рукой. Свист прекратился, рядом, пыхтя и отдуваясь, стоял раскрасневшийся от бега дворник.
– У-у, раклы, пьянь голозадая! – он погрозил вслед убегающим лопатой. – Средь бела дня, шелупонь! Как вы, ваше благородие?
Мише сделалось тошно, а от участия в голосе дворника – вдвое. Он с усилием сглотнул, вдохнул-выдохнул: раз, другой. Слава Богу, не достал револьвер. Была бы сейчас маета...
– Вашими молитвами, голубчик. Вовремя подоспели.
– Кровь у вас на губе. И из носу тоже. Вам бы к дохтуру!
– Некогда, – отмахнулся Миша. – Тороплюсь.
– В аптеку, а? Вон она, рядышком.
– Благодарю за заботу. Я туда и собирался.
Сунув дворнику двугривенный, он двинулся к аптеке, тщательно выбирая наименее скользкие места. На ходу проверил карманы: всё ли на месте? Ничего не обронил? Револьвер, платок, бумажник... С бумажника мысль перескочила на саквояж с деньгами, оставленный в номере. В груди шевельнулась змея тревоги. При такой злой непрухе надо было саквояж с собой прихватить. Вдруг номер обнесут? По идее, вряд ли: не «Гранд-Отель», но и не притон-клоповник, честное место. Разъездной агент – птица слишком скромного полёта, чтоб рассчитывать на куш. С другой стороны, при его нынешнем везении...
А взял бы с собой – и что? Выронил бы в драке, а из саквояжа – ассигнации ворохом! Или раньше, когда на льду грохнулся. Нет, таскать этакие деньжищи – тоже не выход. Припрятать в ухоронке? До поры, до времени?
– Какими судьбами? Здравствуйте, Михаил...
– Хрисанфович.
В первый миг померещилось: фраер из «Астраханской» раздвоился. Нет, ерунда: второй заметно моложе. Но похож, чертовски похож! Брат? Оба вышли из аптеки, куда Миша только собрался зайти.
– С вами все в порядке? Выглядите вы скверно, если по правде.
– Здравствуйте, Константин Сергеевич, – память на имена у Миши была отличная. – Да вот, напало пьяное дурачьё. Посреди бела дня, представляете? Хорошо, дворник подоспел.
– Ах, незадача! Куда только полиция смотрит?!
– Знаем мы, куда она смотрит. В карман, где рубль.
– Позвольте представить: брат мой, Юрий Сергеевич. Юра, Михаил Хрисанфович агентом ездит, шерсть продаёт. От нашего товарищества. Небось, твоя шерсть, григоровская?
Клёст напрягся. Юрий Сергеевич? При первой встрече фраер его поминал. А ну как приступит с расспросами? «Сколько нынче стоит пуд шерсти мытой, но некрашеной, а сколько крашеной?»
– Моё почтение, Юрий Сергеевич.
Младший фраер протянул руку:
– Взаимно.
Он с отменным безразличием подарил Мише крепкое рукопожатие. Тему, к счастью, развивать не стал: молчал, улыбался. Клёст был ему совершенно неинтересен, и слава Богу! Старший фраер смотрел Мише за спину. По загривку побежали зябкие мурашки. Клёст не выдержал, обернулся. По улице гуляла знакомая старуха. Не карга с клюкой – другая: дородная, осанистая, в бордовом салопе и старомодном капоре – та, что привиделась на месте карги. За её спиной вприпрыжку семенил убитый кассир из Волжско-Камского.
Миша моргнул. Ничего не изменилось.
– Вы её знаете? Старуху в красном?
– Не имею чести, – в сомнении протянул фраер. – Но знаете, где-то я её видел. Вот только не припомню, где. А вы?
Видит! Он её видит! Значит, не призрак? Не морок?!
– Нет, я с ней не знаком, – Мишу трясло, и не только от лихорадки. – А что насчёт молодого человека?
– Молодого человека?
– Вон, за старухой.
– Извините, не вижу. Там точно есть молодой человек?
– Ох, простите! Он в подворотню нырнул, а я и прозевал.
Фраер пожал плечами: бывает.
«Что ж это получается? Старуху он видит, а мертвеца-кассира – нет? Выходит, старуха настоящая, а кассир мне чудится?»
– Нам пора. Всего вам доброго, Михаил Хрисанфович. Берегите себя.
– Постараюсь. И вам всех благ!
Забыв о братьях, Клёст глядел на старуху. Та всё шла и шла в его сторону, величественно шагая по самой середине улицы, но при этом оставалась на месте. Если и приближалась, то на вершок, не более. Что за чертовщина?! Из-за старухи выглядывал мертвец, шевелил пальцами, приглаживал волосы – и опять прятался.
Клёст встряхнулся и сбежал в аптеку.
Ожидая, пока козлобородый провизор (вспомнилась цирюльня Козлова!) напишет на бумажке, как принимать патентованное снадобье, Миша прижимал к скуле свинцовую примочку и глядел в окно. Старуха в бордовом салопе гвоздём, забитым в доску, торчала напротив аптеки, в стекле её было хорошо видно. И кассир, стервец, никуда не делся.
– Видите старуху? – спросил Миша у провизора.
– Старуху? – удивился козлобородый. – Какую?
________________________________________