НРЗБ
Шрифт:
Картину преступления я с ее слов составил следующую. Алина была у Анатолия, когда позвонил Акела и сказал, что зайдет; они были старые знакомые. Акела, возможно, что-то подозревал, но ревновать, как известно, было не в его правилах. Однако тут он, войдя в квартиру, прямиком бросился в спальню. Анатолий попытался его остановить, Акела вынул из кармана захваченный из дому молоток и несколько раз ударил Анатолия по голове и рукам, которыми тот стал заслоняться. Затем Акела ворвался в спальню, где застал Алину одетой, а постель застеленной. К счастью, Анатолий выжил, отделавшись шрамом на лбу. На суде он старался утопить Акелу, а Алина выгораживала.
С запозданием на десяток лет я вдруг осознал, какой опасности я подвергался, поехав тогда с Алиной. Вообще, все теперь выглядело иначе. Алина по-прежнему держалась уверенно, но маска непогрешимости треснула, и я впервые поймал себя на чем-то вроде влечения к ней. Разумеется, думать о подобных вещах в тот момент было дико. Я дал ей денег и пожелал успеха.
Чувства, разбуженные ее визитом, долго не давали мне покоя. Но постепенно они ссохлись до размеров старого грецкого ореха, содержимое которого выглядит гротескной карикатурой на человеческий мозг. И, может быть, не случайно этот жизненный урок в конце концов уложился в услужливо подвернувшуюся прутковскую формулу: «…учал его медным шомполом по темени барабанить и, изрядно оное размягчив, напоследок так высказал…»
Последний раз я встретил Алину в Доме Журналиста на вернисаже международной фотовыставки. Народ уже расходился, я был в пальто, а Алина ждала Борьку, стоявшего в гардероб.
— Они научились делать поразительные вещи, — сказала она, имея в виду достижения западных фотографов. Мнение наверняка принадлежало Акеле, но в ее передаче звучало неотличимо от формулировок матери и ее собственных.
Не дожидаясь Акелы, я отошел, а когда обернулся, увидел их спины в мохнатых шубах».
Рассказчик умолк. Слушатели тоже молчали, потом окружили хозяина.
«Так что же, Батуми или нет?»
Тот отвечал не сразу:
«Нет, не Батуми и даже не Коктебель. На Черном море я бывал только под Одессой. Но дело не в этом. — Он обратился к рассказчику. — Ваша история всколыхнула что-то с самого дна. В общем, в моей жизни тоже была своя Алина и свой шезлонг. В память о них позвольте преподнести вам породнившую нас картину».
«Она, наверно, недешево стоит?»
«Пусть висит у вас без права продажи и перейдет к детям…»
«У меня нет детей».
«Ну, так завещайте ее музею — здешнему или батумскому, какому хотите».
«Спасибо. Должен, однако, признаться, что все лишь отчасти было так, как я рассказал, а больше навеяно позднейшим опытом, в том числе, вашей картиной».
«Конечно, а как же иначе?!»
Гости разочарованно загудели.
НРЗБ
Дорогой профессор З.!
Спасибо Вам большое за интерес к биографическим данным об Игоре. Посылаю Вам его дневник. Вы, конечно, знаете, что в то роковое утро я Игоря не застала. Когда я вернулась с приема в посольстве, на котором была с Евграфом, неотложка уже увезла его в Склифосовского. Как установили доктора, он принял двойную дозу очень сильных стимулянтов. Но об этом после…
Вы спрашиваете об обстоятельствах нашего знакомства. Они были очень романтические. Игорь, он сам мне потом рассказал, заметил меня на вечере Евтушенко, организованном в нашем отделе моим мужем, тоже поэтом и тоже, кстати, Игорем. (Характерно, что Женя впервые читал там свое знаменитое «Постель была расстелена…») Но я не обратила на него внимания, и тогда он написал мне письмо (типично его стиль!) и прислал какую-то дикую статью о поэзии, на плохой бумаге, полную математических формул. В тот период я дулась на мужа и в пику ему назначила Игорю свидание. Мы встретились в кафе «Поэзия» (билеты достала я, как профорг, т. к. мы как раз взяли шефство над «Поэзией»). Там все было при свечах, новый интерьер и вообще очень стильная атмосфера.
Сначала я его даже не узнала, а когда он сам подошел, не могла удержаться и расхохоталась. Он смутился, и мне пришлось объяснить, что, судя по статье, я никак не ожидала увидеть интересного мужчину, воображала его этаким очкариком. Очки, он, и правда, носил, но фигура у него была хорошая. Представительный. Но одет немодно, и я как-то сразу решила заняться им всерьез. Тем более, он тогда только что вышел из психушки, диссидент и очень известный. (Я до сих пор получаю доплату к пенсии за то, что он отсидел.)
Заговорили о поэзии, я тогда очень ей увлекалась. Ну, о вкусах не спорят. Например, сколько он прорабатывал меня за Евтушенко, я даже стала соглашаться, особенно в части его фрондерства, но права-то была все-таки я, — теперь, когда он получил Нобелевскую, это ясно, жаль, Игорь не дожил. Ну, а в тот первый раз он стал читать Мандельштама, а я сказала, что люблю Блока, «Незнакомку», потому что очень жизненно. Тогда он спросил о Пушкине, и я соврала, что обожаю, хотя читала только в школе, из-под палки, и терпеть не могла. Он сказал, что занят какими-то важными исследованиями и надеется в один прекрасный день найти неизвестные стихи Пушкина и удивить весь мир, а открытие посвятить мне.
Это впечатлило меня, хотя такое в моей жизни уже было, когда мой второй муж, летчик — первый, между прочим, был тоже писатель, но детский, — посмертно посвятил мне залив в Антарктиде, он есть на подробной карте. Еще мне показалось не совсем этично посвящать чужие стихи. Но он буквально бредил Пушкиным, настолько, что даже умел копировать его почерк, один к одному, и отпустил такие же баки.
Вообще, чудной. Поэзия и формулы. В житейских вопросах не разбирался совершенно. Зато все было очень поэтично, особенно вначале. К примеру, он рассказывал, как, увидев меня с Игорем, сразу влюбился, но впал в жуткую меланхолию. Он пошел к своему другу, Федорову, плакал там у него, сидя на полу, говорил, что я (помню дословно) «красивая, чужая, дорогая, праздничная женщина», совершенно недоступная для него, т. к. принадлежу красавцу-поэту. Федоров его успокаивал: «Ну, какой поэт?! Наверняка, плохой. Ты ведь специалист — разбери его стихи, она увидит, что они никуда не годятся, и уйдет от него!»
Разумеется, Игорь был слишком джентльменом, чтобы так поступить; все произошло гораздо более интеллигентно, хотя и не так, как он себе воображал. Он думал, что покорил меня своими теориями, а на самом деле просто у Игоря была такая полоса, я от него не видела ничего, кроме стихов, одних стихов! Я даже стала подсовывать ему особые импортные таблетки, одна подруга сказала, что им помогло. Впрочем, не исключаю, что у него была другая женщина, — перед смертью он мне так и заявил, но, я думаю, он просто наврал мне назло, а тайну унес в могилу.