Чтение онлайн

*

Проснусь, неисправимый грешник, не чая ада или рая,

и, холостяцкий свой скворешник унылым взглядом озирая,

подумаю, что снег, идущий подобно нищему глухому,

привычно жалкий, но поющий о Рождестве, о тяге к дому

светящемуся, все же ближе не к подозрениям, а к надежде,

допустим, на коньки и лыжи, на детство, что родилось прежде

эдема и аида. Если мудрец довольствуется малым,

повеселимся честь по чести над постсоветским сериалом,

когда увидимся, когда не расстанемся, когда иронию

оставим, и опять по пьяни заговорим про постороннее,

и пожалеем древних греков, что в простодушии решили

не видеть смысла в человеках без ареопага на вершине

доледникового олимпа, где боги ссорятся, пируя, —

закурим, и поговорим по-английски, чтобы русский всуе

не употреблять, ведь этот жадный язык — разлука, горе, морок —

не терпит музыки всеядной и оловянных оговорок —

но, выдохшись, опять впадем в него, заснем в обнимку, не рискуя

ничем, под куполом огромного и неизбежного. Такую

ночь не подделаешь, ночь синяя, обученная на ошибках

огней неотвратимых, с инеем на ветках лип, на окнах зыбких.

* *

*

Осень воинственная выставляет шесть тысяч глиняных, беспощадных

солдат

на посмертное поле боя императора. Сколь мускулист, усат

каждый из них — раскос, в стеганом кителе, с глиняным же копьем

в обожженной руке. Почтительнейшим образом подойдем,

восхитимся. Шесть с лишним тысяч, терракотовых, молодых, безо всякой

вины

простодушно закопанных в могильную землю у подножья Великой Стены.

Так называлась свиная тушенка без имбиря, но с чесноком и лавровым

листом,

что в период великой любви меж Цинь-Ши-Хуанди и белым царем

пересекала Амур в контейнерах, на пыхтящих паромах. Чем мы с тобой

за нее расплачивались — ураном ли? юностью? уссурийской морской

травой?

Вероятней всего, ничем. Жестяные банки, ящики, покрывающий их тавот —

для тиранов — пустяк. Пусть о них беспокоится подозрительный счетовод

(полагают они), поделом расстрелянный за вредительство. Впрочем, я

преувеличиваю — в эти годы врагов народа всего лишь ссылали

в деревню для

перевоспитания, и любой изощренный знаток Лао-цзы — сгорблен,

печален, сед —

быстро осваивал радость молчания. Но и это кончилось. Мой сосед,

тридцатилетний компьютерщик из Шанхая, ни о какой стене —

будь то великая или берлинская — даже не хочет слышать, не

желает распространяться о когда-то раздававшихся орденах

красного или желтого знамени. Давай погрустим, любимая. О Drang nach

Osten! За рябого и сухорукого! За терракотовый гроб Господень!

Не судите, да

не судимы будете, дорогие мои, драгоценные дамы и господа,

сколько ни обсуждайте в рубище у замкнутых городских ворот

недосып, недолёт, недобор погребенных воинов, недород.

* *