Норма
Шрифт:
Она прочла письмо ещё раз, швырнула на стол, вскочила и закружилась по комнате:
— Любит! Любит! Любит!
Широкая юбка Нюры поднялась коричневым кругом, задела стоящее на столе зеркало.
Оно громко упало на пол, но не разбилось.
— Ну вот. Никуда не годится, — раскрасневшаяся Нюра подхватила зеркало, — развеселилась, как дура. Нюра-дура…
Она снова села на стул и поднесла зеркало к лицу.
На неё глянула знакомая миловидная девушка с маленьким носом, тонкими бровями и полными губами.
«Глаза твои большие не дают покоя мне», — проговорила Нюра и засмеялась, — что он в моих глазах нашёл? Глаза как глаза. Прохода не дают! вот чудак…
Она приблизила зеркало к лицу и стала внимательно рассматривать свои глаза.
Те же веки. Те же ресницы. Те же ярко-красные пятиконечные звёзды, вписанные в зеленоватые круги зрачков.
— Чудак, — улыбнулась Нюра и провела рукой по пылающей щеке. В правом глазу на бело-голубоватой поверхности белка изгибалась крохотная розовая жилка, наползая извилистым хвостиком на нижний луч звезды.
«Ещё вчера лопнула, — подумала Нина, — а всё от чтения. Читаю по ночам, как дура. Так совсем глаза ввалятся. Нюра-дура…»
На крейсере идёт политучёба. И в кубриках такая тишина, что слышат все, как пенные сугробы взбивает там, у берега волна.
И крейсер мощный, как и вся эскадра, напоминает университет, готовящий талантливые кадры для будущих походов и побед.
И каждый офицер, что накануне учил стрелять и край родной беречь, стоит сейчас, как лектор на трибуне, ведя о пятой пятилетке речь. Чтоб знали все, что защищают в море, и почему нельзя смыкать ресниц на трудной вахте, в боевом дозоре, у запертых стальным замком границ!
Ключ от северных границ, хранившийся на крейсере «Алексей Косыгин», пришлось на время капитального ремонта перебазировать на атомную подлодку «Комсомолец».
Портовый кран медленно приподнял ключ и пол звуки гимна понёс над головами замерших экипажей.
Чайки с криками кружили вокруг стальной громады, солнце играло на гранях замысловатой бородки.
Когда ключ завис над подлодкой и наклонился, из его трёхметрового дула вывалился спящий матрос и плюхнулся в воду, чуть не задев надраенный борт подлодки.
У крестьян торжественные лица. Поле всё зарёй освещено. В землю, за колхозною станицей, хлебное положено зерно.
Солнце над зерном неслышно всходит. Возле пашни, умеряя прыть, поезда на цыпочках проходят, чтоб его до срока не будить.
День и ночь идёт о нём забота. Города ему машины шлют, пионеры созывают слёты, институты книги издают.
В синем небе лётчики летают, в синем море корабли дымят. Сто полков его оберегают, сто народов на него глядят.
Спит оно в кубанской колыбели.
Как отец, склонился над зерном в куртке, перешитой из шинели, бледный от волненья агроном. Он осторожно приблизил лицо к отполированной трубе уходящего в землю микроскопа, посмотрел в окуляр.
Увеличенное в сто раз зерно не помещалось в окуляре. Лысенко покрутил колесико фокусировки. Изображение стало чётким, на бугристой желтовато-коричневой поверхности зерна обозначились ровные строчки сталинской статьи «Аграрная политика в СССР». Острая часть зерна уже разбухла и вот-вот была готова пустить росток.
Лысенко поднял голову, поправил фуражку.
За спиной его, замерев, стояли представители ста народов, ожидающие всходов зерна. Сразу же за ними начинались плотные цепи ста полков охранения.
Вдалеке, в розоватом степном мареве, медленно шёл на цыпочках паровоз.
Чугунные цепочки, разработанные и внедрённые по призыву Кагановича в шестинедельный срок, негромко постукивали по рельсам, вагоны монотонно раскачивались.
— Я отдал судьбу свою в честные руки, — проговорил Яковлев, выходя из здания обкома, — Я жил на земле, как поэт и солдат. Прохоров кивнул:
— Где мудрые деды и умные внуки у государственной власти стоят?
— Да, Женя, — Яковлев закурил, кинул спичку, сощурился на весеннее солнце. — Ничто не забыто. Пусть время торопит. Мне помнятся ранние наши мечты…
— Точно. Когда ещё призрак бродил по Европе и жадно смотрел на живые цветы.
Перешли площадь, двинулись по тротуару. Яковлев выпустил дым:
— Он шёл, Женя, по окраинам тенью бесплотной. Он в двери стучал у времён на заре… Представляешь, сегодня на солнце зажмурился плотник! Какая в России весна на дворе! И в лонах семейств, и на общих собраньях, на росном рассвете, и в сумерках ранних цветёт, поднимается, дышит со мной всё то, что мы сравниваем с весной.
Прохоров улыбнулся, понимающе закивал:
— Конешно, конешно… О чём ещё старый путиловский мастер мечтал в карауле у Смольных ворот.
Вдруг Яковлев хлопнул Прохорова по плечу:
— Смотри! Нагружённая глыбами счастья Весна по России победно идёт!
Прохоров оглянулся.
Весна шла рядом, вдоль заполненного водой трамвайного пути. Её дырявые боты громко хлюпали, полы линялого пальто были забрызганы грязью.
Лица Весны нельзя было разглядеть из-за наваленных на её плечи и голову чёрных буханок.
Проехавший мимо грузовик обдал Весну грязью.
— Чёрт гнутай… — пробормотала Весна и, крепче обхватив буханки, двинулась дальше.
— Мы в час любой, сквозь все невзгоды и в тропиках и подо льдом железный строй атомоходов в суровый мир глубин ведём, — проговорил старшина второй статьи Головко, входя в Ленинскую Комнату атомной подводной лодки «50 лет СССР».
Конспектирующий «Манифест Коммунистической партии» мичман Рюхов поднял голову: