Чтение онлайн

А головотяп тут как тут. Самодовольно ухмыляясь, он уже вывешивает в коридорах искусно выполненные таблички с указующими перстами или стрелками, снабженными надписью «В покойницкую», дает распоряжение не принимать больного, пока он (пусть он хоть в бреду!) не ответит на десятки вопросов бланка истории болезни, и с трудолюбием кретина шлепает по новенькому белью больничной печатью — на спинку и грудь рубахи, испещряет кальсоны и простыни.

Инженеры корпят над проектом и сметой благоустройства улицы, рабочие трудятся над их осуществлением. Но головотяп не дремлет, хочет отличиться. Он дает распоряжение заасфальтировать тротуар и, когда уложены последние метры асфальта, требует: «А теперь проложите канализацию».

Тротуар уничтожен, канализационные трубы смирно лежат в траншее. Вновь заасфальтирована улица. «Отлично, — радуется головотяп. — Пора теперь проложить электрокабель… Все для человека!»

Вот какой он, головотяп. Он проявляет даже инициативу: вывешивает в табачном магазине таблички «Не курить!», выставляет в детской поликлинике для всеобщего обозрения столик с поллитровкой и бутафорским соленым огурцом, снабженный надписью: «Это вредно беременной женщине»; вручает с любезной улыбкой всем гражданам, достигшим пятидесятилетнего возраста, бессрочные паспорта — вот, мол, цените заботу, я же учитываю все… поскрипите еще лет пяток — и баста! Зачем вас даром морочить, верно?

Слишком много у нас неотложных дел. И, быть может, потому не обращаем мы серьезного внимания на головотяпа. А он усердствует: шьет пиджаки, не приемлемые даже и для огородных пугал, вводит в санатории режим, оставляющий далеко позади известный принцип: «Тяжело в учении — легко в бою», устраивает в клубах веселые танцы под похоронный марш…

Давно пора повнимательнее всмотреться в головотяпа, создать ему самый строгий режим, разделаться с ним окончательно.

К кассе аэропорта подошли трое веселых молодых парней. Лица их были добродушны и доверчивы, волосы и рубахи выгорели на солнце. Парни потоптались возле окошечка и, наконец, один из них обратился к суровой кассирше:

— Мы прочитали в газете, что теперь можно летать… (он назвал район). Это правда? Мы строители. Очень срочно нужно. Нам три билета.

Строгая кассирша зевнула:

— Приходите завтра. Билеты получите в порядке живой очереди.

— Но почему же завтра? — удивился парень. — Продайте нам билеты на завтра.

— Не имею права, — кассирша вновь зевнула. — Рейс новый… Тут и до вас приходили граждане, умоляли.

Веселые парни заволновались. Они тоже стали умолять, что-то доказывать. Но тщетно. Кассирша стояла насмерть. Она даже не гарантировала клиентам получения билетов утром.

— Вот придете, там увидим: достанутся вам билеты или нет, — кассирша стала сердиться и уже не зевала.

Трое строителей долго советовались, вздыхали и затем, махнув рукой отправились на автобусную станцию. Они потеряли целые сутки, глотали пыль в тряской автомашине, а когда прибыли на место, случайно узнали, что самолет доставил… одного единственного пассажира в яркой гавайской рубашке навыпуск.

Долго ломали головы трое парней, пытаясь разгадать тайну столь необычного явления. Один подозревал в одиноком пассажире какого-нибудь сверхбогатого мультимиллионера-туриста, гнушающегося компанией честных попутчиков. Другой склонен предполагать, что пассажир вез сверхсекретные документы, требующие (осторожности ради) персональный самолет. Третий… Впрочем, догадок молодые наивные люди выдвинули более чем достаточно.

А между тем, тайны как таковой не существовало. Небольшое проявление головотяпства — и все. Граждане, приходившие за билетами, не пожелали рисковать и остаться с носом без места и, подобно трем строителям, предпочли ехать автобусом — долго, тряско, но зато наверняка.

По иному поступил таинственный пассажир, явившийся в аэропорт поздно вечером. Он не был наивным правдолюбцем и мечтателем. Гражданин в гавайской рубашке просунул в окошечко свою физиономию актера-трагика и вкрадчивым баритоном спросил билет.

— Приходите завтра, — строгая кассирша зевнула. Она не делала исключений для клиентов.

Актер-трагик не стал пререкаться. С достоинством неся полное тело, он отправился к начальнику отдела перевозок.

— Почему нельзя брать билетов на завтра? — нежно пророкотал посетитель, вопросительно уставясь на начальника перевозок томными серыми глазами.

Начальник задумался: «В самом деле почему нельзя? Рейс новый, люди к нему еще не привыкли, самолеты полупустые! Почему нельзя?.. Ах, да! Это же распоряжение товарища Назарова!»

— Нельзя, гражданин, — ответил после некоторого раздумья начальник перевозок. — Порядок, таков.

— Порядок? — сероглазый удивился. — А может быть, все же я получу билет?

— Завтра, гражданин, завтра, — авиатора одолевали сомнения, и это не ускользнуло от томных глаз трагика. Он с достоинством вышел из кабинета. Узнав номер телефона и фамилию начальника перевозок, он не спеша зашел в будку телефона-автомата.

— Кто это? — бросил в трубку трагик расслабленным, но требовательным баритоном. — А, товарищ Грешный! Привет. Это из приемной товарища Темирова… Ну да, Хакима Ирматовича. У вас там один товарищ… ну да, заходил к вам… Выдающийся деятель искусств. Есть такое мнение: в порядке исключения обеспечить его билетом… Ну да. Понимаю. Вы тут ни при чем. Ну вот… действуйте

За всеми манипуляциями сероглазого психолога с живейшим любопытством наблюдали «Викинг» и Джо. Они видели, как начальник отдела перевозок вышел из своего кабинетика, что-то долго разъяснял кассирше, а потом трагику и, удовлетворенный, ушел к себе, рассуждая, видимо, про себя так: «Распоряжение Назарова — головотяпское, но отменить его я не в силах. Однако к самому товарищу Темирову Назаров вряд ли предъявит претензии. И волки сыты, и овцы целы».

— Мастер! — восхищался актероподобным пассажиром «Викинг». — Художник!..

Он так увлекся комплиментами в адрес импозантного и находчивого незнакомца, что прозевал короткий диалог между кассиршей и пассажиром, происходивший, впрочем, вполголоса. Кассирша вырезала билет и задала вопрос, жгучий и злободневный лет двадцать пять-тридцать назад, когда летательные аппараты имели печальное обыкновение частенько превращаться о груду пылающих обломков, но вряд ли уместный в наши времена.

— Ваше фио, гражданин?

— Что?

— Фамилия, имя, отчество. Импозантный гражданин поморщился.