Ночной карнавал
Шрифт:
— Девка… ты… — хрипит чернобородый и пятится от меня, как от чумной. — Ты зачем так глядишь… ты что… кто ты… почему ты не падаешь… не кончаешься… мы же в тебя столько пуль всадили… ты…
Он кричит надсадно, приседая, наставляя на меня ходящий ходуном в руке револьвер:
— Кто ты?!
Я не отвечаю. Я не знаю, кто я.
Рядом со мной корчатся в последних судорогах любимые тела. Души любимых мечутся у моего лица, хватаются за меня незримыми руками, целуют губами невидимыми.
Я гляжу на убийцу, и его лицо заливается мертвенной бледностью, покрывается сетью морщин, как старая картина — кракелюрами. Револьвер валится у него из руки. Он хватает руками воздух. Его белые, в черной бороде, губы шепчут ругательства и проклятья.
Он медленно оседает на пол, и я перед тем, как мои глаза застилает тьма, успеваю заметить, как он, прижав обе ладони к лицу, падает навзничь, ударяясь головой о половицу, и недвижно застывает, глядя расширенными глазами вверх, на потолок, на тусклую лампу с горящей кровавой спиралью внутри.
Я бегу. Я бегу по синему снегу.
Я бегу в ночи. Заснеженный парк залит сиянием фейерверка.
Мне в лицо дует ветер с залива. С устья Зеленоглазой.
Они гонятся за мной, Арлекин и Казанова. Хромые гончие собаки! Загнанные лошади! Одышливые, старые борзые. Вы все равно не догоните меня. У меня ноги длиннее. Сердце смелее. Я дышу снегом и звездами. А вы — запахом денег. Я моложе вас. Сильнее вас.
Я убегу от вас. Уйду. Только хвостом махну.
— Мадлен!.. Стой!..
Еще чего. Так я и послушалась вас, подлецы.
Сердце бьется у горла. Цветные пятна фонарей, фейерверка сливаются в расплывчатые слезные потеки. Я ловлю ртом морозный ночной воздух, задыхаюсь, бегу.
Я добегу, люди! Я вырвусь!
Иначе я не буду Мадлен!
— Стой!.. Стреляю!..
Почему они не стреляют?! Почему?!
Неужели на мне плащаница Божья, расшитая звездами?! Синий плащ Оранты?!
С той фрески… в соборе… где меня крестили… где я сидела в медной купели…
……… я открываю глаза. Боль. Страшная, дикая боль в подреберье и животе. Я лежу под телами. Кто на мне?.. Руся… или Тата… Я выпрастываю лицо, щеку из-под Лешиной ноги — я узнала его по раздробленному колену. Тряско. Телега. Нас везут на телеге. Я скашиваю глаза вбок и вижу, как за телегой по дороге тянутся кровавые ручьи. Нас везут хоронить. Куда?! Тени сгущаются. Это ночной лес. Ночью, в лесу, под корнями, и дерном засыплют, ветками завалят… А может, и сожгут нас, прежде чем в землю зарыть… В смерти нет ничего прекрасного. Смерть страшна и безобразна. И она же свята. Кто помолится за Лешу?!.. В глотке смерзся крик. Если я крикну, они добьют меня.
Я осторожно вынимаю из-под тела Руси, лежащего на мне жуткой, мертвой тяжестью, руки. Вцепляюсь пальцами в край телеги. Они везут нас. Увозят подальше.
Они хотят скрыть содеянное.
Отец!.. Я осталась жива. Как Ты и говорил мне. Что мне делать?!
«Прыгай, Линушка. Прыгай с телеги. Вывались на землю. Упади. Они сами трясутся от страха. Курят. Видишь, телеги-то две. Они сидят на той, что едет впереди. Выбирайся из-под Руси и падай. Они не заметят. Если хватит сил, доползешь до леска. Укроешься в кустах. Дождешься утра, первых грибников. Покличешь на помощь. А то сама поползешь к дороге. Тела они считать не будут, они в опьянении убийства. Кто ты для них? Сенная девка. Они же не знают, кто ты. И ты спасешься. И все унесешь с собой. Весь наш ужас. Всю нашу жизнь. И потом… далеко… в далях времени… расскажешь людям. Или Богу. Богу даже лучше. Бог все поймет. И простит. И нас, и их. Помни. Спасись!»
Тишина.
И снова голос, еле слышный, внутри меня:
«Кровиночка моя…»
Я сделала нечеловеческое усилие, подвинулась, извернулась, выпала из телеги.
Поздно. Слишком поздно.
Телеги остановились. Лошади запрядали ушами.
Они подъехали к месту, выбранному для захоронения.
Ни церкви. Ни молитвы. Ни соборования. Ни причащения. Ни отпевания. Ни панихиды. И никто не закажет сорокоуст. И никто не прочтет Четвероевангелие над нами.
— Эй!.. Петруха!.. Скидавай их всех на землю!.. А вы ройте яму, да поживее!..
— Подожжем их сперва, командир?..
— Это мысль!.. Валяй!..
Добыли огонь. Поднесли к разжигу. Скрученные обрывки газет. Сухой хворост. Июль, жара. Все займется, не успеешь и ахнуть.
— Облей их горючим!.. Лучше заполыхают!..
Отползти. Отползти во что бы то ни стало.
Я закусила губу, уперлась локтями в землю. Рывок. Еще рывок. Я ползу прочь от них. Прочь. Я должна уползти, укатиться. Я должна жить. Выжить. Спастись. Запомнить. Они сожгут моих любимых. Так суждено. Так распорядился Бог. Или Дьявол?! Кто бы ни приказал — это случилось. После драки кулаками не машут.
А вот я помашу. Я уползу.
Локти больно упираются в землю. Я откатываюсь за ствол пихты. О, пихта, родная. Гри-Гри парил нас, девчонок, в бане, хлестал пихтовыми вениками. Я думала, они колючие, а они мягкие и ласковые. Мы не стеснялись быть голыми перед ним. Он нас заколдовывал. Шептал: «Разве девочки боятся лешего, чудодея… Я же лесовик, я на вас счастье накликаю… пихта, она волшебная: пихтовым маслом смертельные раны излечивают…» Пихта, вылечи меня. Спаси меня. Я лежу за твоим стволом, у твоих корней. Прижимаюсь щекой к смолистой коре. Вдыхаю твой запах.
Ты пахнешь, пихта, любовью и жизнью.
— Поджигай, Петька!..
— Что яму роете лениво?!.. Шевелитесь!.. Сюда могут нагрянуть…
— Кто?!.. Что ты брешешь?!..
— Да кто, кто… Они!.. Думаешь, дурак, за нами не следят!..
Они боялись. Они боялись возмездия. Близкого ли, далекого — все равно.
Они содеяли ужасное с нами и боялись, что их за это покарают.