Чтение онлайн

– Да, – ответила она.

– На место домработницы много претенденток, так что одной заботой скоро будет меньше.

– Хорошо, – сказала Катерина.

Она старалась отвечать этому негодяю как можно короче, а когда тот спросил, что с ней, сказала, что рука еще побаливает.

– Ах да, – сказал Гургурис. – Ты уж лучше не ходи в мастерскую, пока не заживет. Сейчас не то время, чтобы вводить в моду красные свадебные платья.

Он осклабился, довольный своей остротой, и, кажется, не заметил, что она не улыбнулась в ответ.

За много километров от Салоников, в горах близ Янины, Димитрий теперь руководил медицинской службой, и работы там всегда было по горло. Он слышал, что Демократическая армия обстреливает Салоники, и, как ни тосковал по ним, радовался, что он сейчас далеко. Ему тяжело было бы стрелять по родному городу, где живут люди, которых он любит больше всего на свете.

Сам же город, несмотря на обстрелы, жил обычной жизнью, и швейная мастерская работала, как всегда. Катерина стала выходить в утренние смены, и женщины в отделочном цеху, кажется, обрадовались, что она вернулась. Несколько дней она раздумывала над тем, знает ли кто-нибудь из них, при каких обстоятельствах Гургурис приобрел эту мастерскую, но спрашивать не стала.

Каждый день она начинала работу ровно в восемь, а уходила в двенадцать, чтобы успеть приготовить ужин. Любовь Гургуриса к еде граничила с одержимостью, и готовку он считал главной обязанностью жены.

Через несколько недель после возвращения Катерины на работу ее попросили зайти к кирии Комнинос. Ольга все еще ходила в черном, но немного поправилась с тех пор, как Катерина видела ее в последний раз, и теперь ей нужны были новые платья.

Они не виделись с момента Катерининого замужества, и у Ольги накопилось множество вопросов.

– Павлина говорила, у тебя было чудное платье. Понравилась тебе твоя свадьба?

Катерина старалась не вспоминать о свадебной церемонии и о том, как поклялась перед Богом принадлежать Гургурису до конца жизни.

– Красиво было, – безучастно сказала она.

– Расскажи же мне про свой дом. Павлина говорит, это вилла на улице Сократус. А готовить ты научилась?

– Научилась. Кухня там со всеми современными удобствами, даже новая электрическая плита есть.

– Но все-таки, не сама же она готовит? Тебе, наверное, все равно приходится делать всю основную работу.

– Да, приходится. А кириос Гургурис очень любит поесть.

– Могу себе представить, – сказала Ольга и улыбнулась Катерине, но заметила, что на ее лице не промелькнуло ни тени ответной улыбки.

Вечером Ольга рассказала о своих наблюдениях Павлине.

– Не такой я ожидала увидеть молодую жену, – заметила она.

– Да, правда. Она какая-то хмурая, – согласилась служанка. – Но она ведь и с самого начала к нему особой любовью не пылала.

– Да, но я-то надеялась, со временем она как-то привыкнет к кириосу Гургурису, – возразила Ольга.

– Ну, еще не так много времени прошло, – сказала Павлина.

– Мне показалось, она как будто не совсем здорова, – нерешительно сказала Ольга.

– То есть ребенка ждет? Быстро же она!

– Такое ведь может быть, правда?

– Может, но, думаю, мне-то уж она бы рассказала! – воскликнула Павлина слегка ревниво.

– Что ж, я ее просила зайти еще на будущей неделе – будем надеяться, к тому времени ей станет лучше.

Когда Катерина пришла снова, Павлина заметила, что вид у нее еще более поникший, чем в прошлый раз. Старая служанка пыталась найти очевидные признаки беременности, но их не было. Просто пропал какой-то огонек. Павлина ясно помнила, как увидела Катерину впервые. Это был тот день, когда Евгения с детьми пришли на улицу Ирини, и даже тогда эта пятилетняя девчушка с открытым простодушным лицом словно светилась изнутри. Все мучились страхами и подозрениями, а девчушка в светлом платьице с оборками так и сияла. А теперь, через годы, этот свет погас. Девочка, которая, казалось, и ходить-то умела только вприпрыжку, превратилась в женщину, еле волочащую ноги. Не было больше ни блеска в глазах, ни ясной улыбки – из нее словно вытянули все жизненные силы.

Была середина августа, самый жаркий день за все лето. В спокойном серебристом море отражалось бесцветное, затянутое дымкой небо. Впустив Катерину в дом, Павлина налила ей на кухне прохладительного.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то ты какая-то молчаливая.

– Все хорошо, Павлина. Просто очень уж душно сегодня.

– И больше ничего, правда? Я уж думала, с тобой что-то случилось. У кириоса Гургуриса все в порядке?

– Да, – неловко ответила Катерина. Она не хотела нарушать данное себе обещание: терпеть и не жаловаться. – Все хорошо.

Молодая женщина встала, ей хотелось поскорее сбежать от расспросов Павлины.

– Можно, я пойду к кирии Комнинос?

Она пошла наверх с двумя платьями в руках и увидела, что Ольга стоит на верхней площадке.

– Здравствуйте, кирия Комнинос, – сказала Катерина, стараясь изобразить веселость.

– Доброе утро. Пойдем в гардеробную?

Катерина пошла за ней и вскоре уже намечала булавками швы и замеряла длину рукавов и подола. Обычно они непринужденно болтали во время этих примерок, но, видя, как нахмурены у Катерины брови, Ольга не решалась начать разговор.

Ей не хотелось совать нос в чужие личные дела, однако без слов ясно было: что-то не так, Катерина несчастлива. Инстинкт подсказывал Ольге, что это как-то связано с Григорисом Гургурисом. Этот надменный, самоуверенный человек, который не раз сидел за ее обеденным столом и хохотал над своими же глупейшими шутками, наверняка повинен в том, что грусть заволокла Катеринино лицо, словно облако. Ольга знала, что такое несчастливый брак, и ей было знакомо это выражение молчаливого отчаяния. Втайне она чувствовала, что у нее много общего с этой молодой женщиной. Обе совершили одну и ту же ошибку, и для обеих она обернулась пожизненным приговором.

Катерина подняла глаза от своей работы и заметила на тумбочке фотографию Димитрия в рамке. В точности такая же, как та, что Павлина дала ей, – единственная его фотография во всем доме на улице Ники.

Ольга заметила, куда смотрит Катерина.

– Он был очень красивый, правда?

– Да, – нерешительно ответила Катерина. – Очень. И храбрый.

В глазах у нее блестели слезы. Сейчас она смотрит на лицо человека, который отважно сражался против немцев, а ночью будет спать в одной постели с тем, кто охотно жил бы при немцах и дальше. С коллаборационистом. Ее душил стыд.