Чтение онлайн

— В какой церкви? — переспросил удивленный Гренюш.

Так как он не знал, что ответить, вмешалась вдова Марсель:

— Где эта женщина?

— Внизу ожидает ответа.

— Господин аббат болен и не выходит. Но он может исповедовать ее у себя, если ей так этого хочется.

Мальчик побежал вниз. Метнув на Гренюша презрительный взгляд, старуха заметила:

— Всякую тайну полезно выведать. Вы без меня решительно никуда не годитесь! А я сумею, если потребуется, и исповедовать любого, и благословить, и отлучить от церкви не хуже самого папы!

Затем она торопливо спустилась вслед за мальчиком и вернулась в сопровождении посетительницы. Измученное лицо этой тщедушной женщины говорило о тяжелых переживаниях.

Скромно удалившись, вдова Марсель, устроилась поудобнее за дверью, но в эту минуту кто-то потянул ее за платье.

— Тетенька, а тетенька, — хныкал мальчуган, — мне забыли заплатить!

Она сунула ему несколько монет и поспешила его спровадить, чтобы снова занять свой наблюдательный пост.

— По какой причине, сударыня, — начал Гренюш, — вы пожелали обратиться ко мне, безвестному священнослужителю?

— Я боялась, что другой меня выдаст.

— Полноте! А тайна исповеди?

Страх придал Гренюшу сообразительности, и он неплохо играл свою роль. Вдову Марсель это и удивило и испугало. Неужели ей придется делиться с этим шутом гороховым? А ведь она думала, что его легко обвести вокруг пальца…

Посетительница между тем продолжала:

— У меня уже давно лежит камень на сердце; я сделала попытку сбросить его, пошла в собор и обратилась к первому попавшему аббату с просьбой исповедать меня. Но, лишь только я начала, он вскричал: «Несчастная, в вас вселился бес! Я не стану вас слушать; сначала надо изгнать этого демона!» Его взоры вонзились в меня, словно острия кинжалов… Испугавшись, я убежала. Потом я хотела исповедаться у другого, но не могла собраться с духом. Мне говорили, что вы не бываете ни в кафе, ни у женщин; это и внушило мне доверие к вам.

— Поведайте мне все! — промолвил Гренюш, возложив обе руки на голову женщины, опустившейся перед ним на колени.

Не зная ни одной латинской молитвы, он пробормотал вместо благословения первые две строчки из басни Федра [61] , запомнившиеся ему, когда он был слугой в одном пансионе:

Эти слова, произнесенные елейным тоном, в особенности «agnus» [62] и «stabat» [63] (слово, которым начинается гимн богоматери) произвели на бедную женщину должное впечатление. Так как Гренюшу больше нечего было сказать, он все более и более истово повторял двустишие. Вдова Марсель была восхищена.

— Не волнуйтесь, милая, и скажите, что тяготит вашу душу? — ласково проговорил Гренюш.

— Я участвовала в похищении одного ребенка. Тогда мне казалось, что я ничего плохого не делаю; по крайней мере так утверждал господин, заплативший мне.

— Зачем же он хотел украсть ребенка?

— По его словам, это было необходимо, чтобы избежать какого-то преступления, но похоже, что преступление совершили мы. Видимо, кому-то хотелось, чтобы чье-то наследство попало в другие руки.

— Расскажите, как все произошло.

— Однажды утром, когда я шла стирать, встретился мне пожилой мужчина с мальчиком лет трех. Этот господин, весь в черном, походил на священника, переодетого в штатское. Малыш был прехорошенький, в простом сером костюмчике. Я ласково посмотрела на него, и господин взглянул на меня. «Не правда ли, какое милое дитя?» — спросил он. Удивившись, что он обращается ко мне, я ответила: «Да, сударь». — «Слушайте! — продолжал он (выражение его лица меня испугало). — Надо помешать злодеянию, жертвой которого может стать этот мальчик. Возьмите его! Вот вам тысяча франков за молчание; а если вы проболтаетесь, вас накажут». Он подчеркнул эти слова. Я хорошо видела, что он не желает добра малютке, но испугалась, и к тому же мне хотелось получить тысячу франков. «Можете поступить с ребенком, как вам угодно, — продолжал господин, — но если злые люди узнают, где он, то убьют его. Через три месяца, если вы сдержите слово, получите еще тысячу. Спросите на почте денежный перевод от X. Ежегодно вы будете получать такую же сумму. Но если вы сболтнете лишнее, вам и мальчику грозит смерть». Мне казалось, что я где-то видела этого человека, да и голос его как будто слыхала.

— Ходите ли вы на проповеди? — спросил Гренюш.

Вдова Марсель была поражена сообразительностью своего сообщника: словно дикий зверь, он в опасную минуту становился способен на чудеса хитрости.

— Да, — ответила женщина, — и часто. Мне хочется узнать, буду ли я наказана на том свете за свой проступок: ведь я чувствовала, что все это делалось не в интересах малыша. Но я не все понимаю в речах проповедников; к тому же они говорили о тех, кто согрешил против бога, а я согрешила против мальчика.

— Что же с ним сталось?

— Видите ли, меня, к несчастью, арестовали; хоть дело и было пустяковое, но я поняла, что выйду на свободу не скоро, и за триста франков отдала малыша одной женщине по имени Крюше. Я ни о чем ей не стала рассказывать; мы порешили, что когда меня выпустят, она вернет мне ребенка. Но меня приговорили к трем годам тюрьмы за укрывательство и соучастие в убийстве. После моего освобождения оказалось, что Крюше уже умерла. Куда девался мальчик — не знаю.

— Почему же вы теперь вспомнили о нем?

— Разве вам неизвестно, что старый граф Моннуар завещал все свое состояние — около трех миллионов — его преподобию Девис-Роту, с условием, чтобы тот, пользуясь доходами с капитала, продолжал поиски наследника Моннуара, маленького Анри, похищенного, когда ему было три года, и до сих пор не найденного прадедом, несмотря на все старания? Сейчас мальчику должно быть около десяти лет.

— Ну так что же?

— По описанию примет я узнала того ребенка, которого меня заставили взять, и во мне заговорила совесть…

— А к тому же нашедшему полагается немалая награда, не так ли?

Женщина покраснела.

— Вас послал сам Бог! — объявил Гренюш. — Вы сейчас же письменно изложите все, что рассказали.

— Но я неграмотна.

— В таком случае вы дадите устные показания, когда вас вызовут. Я знаю этого графа.

Гренюш был положительно великолепен!

Тут вдова Марсель, которая тоже была не промах, неожиданно появилась с пером, чернилами и бумагой.

— Вы меня звали, ваше преподобие?