Нигредо
Шрифт:
— Фрау! — всплеснула руками она. — Вы сегодня рано…
— Я же велела убрать это, — Марго небрежно указала на образ, и взгляд служанки пугливо заметался.
— Простите! Вы не приказывали убрать из гостиной, и я подумала… то есть… я сейчас же уберу его!
Она бросилась к картине, и Марго увидела, что это настоящий Христос — длиннобородый, в терновом венце, — а вовсе не эрцгерцог, и быстро ответила:
— Впрочем, его можешь оставить. Пусть.
— Я просто молилась о вас, фрау, — выдохнула Фрида и перекрестилась. — О вас и юном господине. Вы все еще не здоровы и мало отдыхаете, а герр Родион… он…
— Я тоже беспокоюсь за Родиона, — окончательно смягчаясь, ответила Марго, нервно комкая край пеньюара. — Оттого и сплю плохо. И ценю твою заботу, Фрида. Только…
Она хотела сказать, что молитвы не помогут. Ведь Господь — добрый, понимающий, умеющий воскрешать мертвых и обращать воду в вино, — не нанимал для Родиона лучшего в Авьене адвоката. Не прятался от агентов тайной полиции. И не был так возбуждающе близко, что еще немного, и Марго бы поняла, сколько в нем небесного, а сколько земного…
Она залилась краской. Истерзанная ткань в ее руках промокла насквозь, и Марго со смущением отпустила подол и заметила:
— Двадцать седьмого числа Родиона переведут в госпиталь на Райнергассе…
— Сегодня двадцать седьмое, фрау, — робко заметила Фрида.
— Сегодня! — воскликнула Марго, округляя глаза и силясь вспомнить, сколько прошло времени с момента ее болезни. — Да что же ты не сказала? Мне нужно успеть к открытию!
Собиралась впопыхах, на ходу обжигаясь кофе.
— Не вертитесь, фрау! — в отчаянии говорила Фрида, шнуруя корсет. — Право же, вы словно на шарнирах сегодня!
— Речь идет о моем брате, не забывай! — строго отвечала Марго, и придирчиво разглядывала себя в зеркале, то шпильками подкалывая непослушные локоны, то, наоборот, выпуская их из прически. Щеки, тронутые лихорадочным румянцем, пылали как осенние яблоки, нос после болезни заострился, в глазах гуляла тревога.
Возьми себя в руки, Маргарита! Волнуешься, как в день покушения. Тогда речь шла о смерти, а теперь…
— О жизни, — шепотом произнесла она, замирая перед зеркалом и кладя ладонь на шею, где тревожно пульсировала жилка.
— Что говорите, фрау? — откликнулась Фрида, выглядывая из-за плеча госпожи.
— Ничего, — выдохнула Марго и, повернувшись, погладила служанку по плечу. — Помолись еще, чтобы все у нас получилось. И не беспокойся, если я не вернусь к ужину.
Особняк выпустил ее неохотно, лязгнув ржавым засовом. Ступеньки противно скрипели под ногами. Давно бы нанять рабочих, перебрать гниющие доски, подлатать и заново выкрасить фасад. Вот только негде было взять средств, а теперь их не будет и подавно — ложа «Рубедо», клещом вцепившаяся в барона, и после смерти высасывала из него последние соки.
Но не это было главным сейчас.
Главное — звучащее медными трубами, гремящее литаврами, сверкающее на солнце новыми витражами и статуей Девы Марии над аркой, — привлекло толпу хоть и намного меньшую, чем видела Марго на Петерсплаце, но все-таки внушительную.
К открытию госпиталя, должно быть, стеклись все зеваки города: скромные туалеты, запахи дешевых духов и грубые, словно вытесанные из дерева лица выдавали в собравшихся средний класс Авьена. Мужчины, сбив на затылки кепки, тихо присвистывали в след, в глазах женщин тлела зависть.
Продираясь через оцепление, Марго бросала косые взгляды из-под шляпки, боясь вдруг увидеть знакомое лицо инспектора Вебера. Она не знала, что сказала бы ему при встрече, и вина за не отвеченное письмо и растоптанную розу грузом лежала на сердце и заставляла ее держаться от полиции как можно дальше.
Марго обязательно поговорит с инспектором, поблагодарит его за заботу о ней самой и Родионе. Когда-нибудь потом. Не сейчас.
Сейчас — алая ленточка между колоннами, и оглушающие звуки оркестра, и поднимающиеся по лестнице фигуры в сопровождении гвардейцев с алыми плюмажами на киверах.
Какой-то моложавый франт, протиснувшись к Марго, подхватил ее под локоть и, дыша табаком, быстро проговорил:
— Фройлен скучает одна? Осмелюсь пригласить присоединиться к нашей компании, мы заняли лучшие места!
Оглянувшись, Марго порезалась об ухмылки двух типов крайне помятого вида, и сбросила шершавую ладонь.
— Я воздержусь, господа. К тому же, меня ожидает муж… — она запнулась, в отчаянии шаря взглядом по толпе. У самой лестницы крутил птичьим носом тип в черной паре и с карандашом, заложенным за ухо. — Вот же он! Глупыш, просила носить очки, вот и не видит. Прошу меня простить!
И ловко ввинтилась в толпу, совсем не по-благородному работая локтями и не обращая внимания на тихие возмущения и сморщенные носы горожанок. Впрочем, о ней быстро забыли: мраморную белизну колонн пересекла черная тень, и толпа разразилась рукоплесканиями. Сердце Марго сжалось, и она остановилась, не дойдя до носатого господина и десятка шагов. Толпа загудела, зашевелилась, поплыла. Перекрывая звучание духовых, загалдела на разные голоса:
— Спаситель!
— Благослови, Господи!
— Да здравствует его высочество!
— Вива-аа!
Спаситель поднял ладони, и гул — словно по велению режиссерской палочки, — тотчас смолк. И Марго застыла вместе со всеми. Сердце, пойманное в реберную клетку, билось едва-едва.
— Граждане Авьена! — прозвучавший в тишине голос оказался чистым, звонким, наполненным уверенной силой — наверное, он смог бы перекрыть и Пуммерин. — Я счастлив видеть здесь столько открытых и светлых лиц! Я счастлив знать, что в нашей любимой столице есть люди, неравнодушные к проблемам бедняков и больных, тех, кто тревожится за наше будущее, как тревожусь и я! А потому благодарен всем, кто явился сегодня на это торжество! — он улыбнулся — всем сразу и каждому в отдельности. Янтарные глаза, подсвеченные солнцем, горели вдохновенно, точно на витражах. — Не торжество богатства и высокомерия, нет! Это торжество добродетели и духа! Торжество в честь вступления в новую эру — эру прогресса и процветания! Я верю, что будет так! А потому властью, данной мне Господом и его величеством кайзером, с поддержкой супруги, ее высочества Ревекки, — и только теперь рядом с кронпринцем Марго заметила призрачно белую, почти неподвижную фигуру кронпринцессы. Она передала его высочеству ножницы, и тот, приняв их и поцеловав супруге ручку, закончил: — с волнением и гордостью я перерезаю ленту! И пусть этот шаг будет первым на пути к светлому будущему империи!