Шрифт:
Пролог
У писателя Германа Славского было издано одиннадцать романов, три повести, несколько сборников рассказов. Тиражи позволяли жить на широкую ногу, семья не испытывала нужды: жена Лора была довольна, дети счастливы, требовать от судьбы большего не имело смысла.
…Ночью Герман резко сел на кровати, правую ладонь поднес к шее, левой вытер со лба пот.
– Сон? – спросила Лора.
– Сон.
Лора посоветовала обратиться за помощью к специалисту, немного помолчала, вздохнула, робко заметив, что пережитая тридцать лет назад психологическая травма дает о себе знать. Герман попросил жену умолкнуть. Чуть погодя ему стало неловко за резкий тон, он притянул Лору к себе, поцеловал и, отстранившись, в который раз повторил, что не сумасшедший.
Утром Герман отправился в дорогу.
Место, куда он попал, производило двойственное впечатление. С одной стороны обычная больница: врачи, медсёстры, пациенты, запах лекарств и человеческой боли, с другой – угрюмый четырехэтажный дом походил на тёмное царство.
– Зачем вы хотите видеть этого человека? – дежурным тоном, лишенным всякой чувствительности, спросила главврач.
Этого человека, – мысленно повторил он её слова. Как странно она говорит: «этого человека», будто знает, что он давно открестился от родства с ним. Да, для него он действительно был всего лишь «этим человеком», чужим, посторонним.
…Вскоре Герман вышел из палаты, торопливо пошел по длинному коридору; отовсюду мерещились безликие призраки, холодные и пустые, отовсюду слышались голоса страданий и отрывистые крики отчаянья.
Он шел, не оборачиваясь, глядя в пол, шел, отсекая от себя собственное прошлое, ставшее ненужным. Он оставлял его здесь, в стенах старого мрачного сумасшедшего дома.
Глава первая
Райское место
Пришлось признать, что он едет не той дорогой. Зрительная память не сохранила мелькавшие за окном образы, они воспринимались как новые, что свидетельствовало о выборе неправильного маршрута. Он не помнил раскинувшегося справа и тянувшегося до самой линии горизонта поля с высокими метелками конского щавеля, крупными ромашками и серебристо-белым тысячелистником, чей горьковатый запах беспардонно проникал в салон, и от него щекотало в носу.
Не помнил и причудливого кирпичного сооружения, выросшего бесформенной громадиной вблизи дороги на краю поля – то ли кривая пирамида, то ли недостроенная лестница в никуда. Незнакомыми показались и появившиеся вскоре деревенские домики.
Герман остановил машину на обочине. Задумался. Ещё раз осмотрелся и провел ладонью по волосам. То, о чём он размышлял сейчас, завело его в тупик, мысли были неполные, вроде не его мысли, чужие. Он до конца не понимал, почему об этом думает, зачем остановился здесь, зачем считает дома?
Он вышел из машины, прикрыл дверцу и перешёл дорогу. Спустился вниз, приблизился к низкой деревянной калитке с кусочками облупившейся темно-зеленой краски, ржавыми петлями и привязанной к крайнему штакетнику почерневшей веревкой.
Телефонный звонок застал врасплох. Звонила Лора. Сообщив, что сбился с курса, он пообещал как можно быстрее сориентироваться и выехать на нужную дорогу.
Вскоре по левую сторону от дороги появился высокий, увитый диким виноградом каменный забор. По всей видимости, за ним простирались частные владения. Проезжая мимо кованых ворот Герман был вынужден сбавить скорость, а чуть погодя заглушил мотор, спешно вышел из машины, застыв перед калиткой в полугипнотическом состоянии: удивленный и потерянный.
Белоснежный трёхэтажный дворец с непоколебимой требовательностью заставлял обращать на себя внимания. Кругом лежала тишина: звенящая, необычная, окутанная розоватой дымкой недосказанности, и мерещилось, что в тишине этой отчетливо слышится движение воздуха. Едва Герман успел об этом подумать, тишину нарушило мелодичное птичье пение, дружное стрекотание кузнечиков, далекое, чуть уловимое эхо приглушенных голосов и хрустящий шелест листьев, млеющих от прикосновений теплого сонного ветра.
Он засмотрелся, заслушался, стал думать о сюжетной линии своего романа, вдыхая полной грудью смолисто-сладкие запахи жаркого дня. И некоторые детали, казавшиеся до сегодняшнего момента тупиковыми, внезапно выстроились в логическую цепочку. Он думал, и ему думалось, без напряга, свободно, словно удалось познать истину, а значит, удалось по-настоящему познать самого себя. Ведь истина это духовная сила, а человек – источник истины.
Неожиданно его окликнул маленький полный мужчина, торопливо вышагивающий к воротам, комично размахивая пухлыми руками. Он был одет во всё белое: костюм, туфли, сорочку, даже галстук имел цвет слоновой кости. Одежда создавала заметный контраст смуглому лицу и темной редеющей шевелюре.
Забавный человечек узнал писателя Славского, о чём незамедлительно заявил ему с присущей всем эмоциональным натурам долей импульсивности. И сразу последовал резонный вопрос, что Герман делает в этих краях, не заблудился ли? Именно заблудился!
Мужчина был обрадован его ответом, он представился Виталием Борисовичем, протянул Герману руку для рукопожатия, выдержал паузу, улыбнулся, плотно сжал губы, так, что на щеках появились озорные ямочки, и с чувством добавил:
– Управляющий усадьбой! Мне крупно повезло, что вы заплутали и остановились у ворот. Поверьте, я один из миллионной армии ваших преданных поклонников. Жду книг Германа Славского как манны небесной. Не верите?
– Охотно верю, – кивнул Герман.
– И представить не мог, что когда-нибудь увижу вас, – Виталий Борисович дотронулся указательным и средним пальцами до гладкой пухлой щеки, лукаво улыбнулся, предложив Герману пройти на территорию усадьбы. – Не могу же я просто так взять и отпустить вас, Герман Валентинович. От экскурсии не откажетесь?
Он не мог отказаться, внутри что-то лопнуло, тело обдало жаром, закололо под лопаткой, затем ноющая боль, подобно слабому электрическому заряду, устремилась к кончикам пальцев и на некоторое время пальцы онемели. Виски сдавило, задергались веки, слабость и липкая тревога, зародившаяся в районе солнечного сплетения, спровоцировали кратковременное головокружение. До судорог захотелось сесть за ноутбук и начать писать! Он был готов в любой момент убежать от действительности, уединиться, погрузившись в бурляще-кипящую пучину собственных мыслей.
Неужели вдохновение? Оно ли это?
Последний месяц был явно не его, он не написал ни строчки, даже железный принцип «надо» оказался бездейственным. И вдруг… Наваждение? Озарение?
А между тем Виталий Борисович что-то рассказывал, делал широкие круговые жесты руками, горделиво вскидывал голову, останавливался, неотрывно смотрел на Германа, снова говорил, озирался по сторонам, улыбался, морщил нос, щурил глаза, и не было конца его торопливым речам.
…Усадьба завораживала. Дорога, ведущая к главному входу, показалась Герману дорогой в вымышленный мир.