Нейропат
Шрифт:
— Вот, — запыхавшись, сказал он, протягивая руки. В ладонях, как горки фисташек, лежали патроны. — Боеприпасы.
Томас схватил их и стал рассовывать по карманам куртки.
— Сдается мне, все по-честному.
«У меня пистолет!»
Он даже не представлял себе, что делает. Но тем не менее делал это. Балласт пришел в движение.
Миа наблюдал за ним, его бледное лицо необычайно посуровело.
— А теперь скажи, где точно, по-твоему, прячется Нейл?
Томас не чувствовал себя в норме, во всяком случае, не до конца, и от лоразепама не стало лучше — только веки налились свинцом. Он с трудом мог сосредоточиться на окружавшем его потоке транспорта. Шоссе I-87 развертывалось перед ним, как бесконечная взлетно-посадочная полоса.
Он дважды проверил оставленный Нейлом крестик по дорожному атласу. Тот почти наверняка приходился к северу от Кэтскиллза, рядом с деревушкой с вполне соответствующим названием — Климакс. В принстонские дни у близких друзей бабки и деда Нейла был где-то в тех краях большой дом, куда Нейл и Томас раза три-четыре заезжали с разными девчонками. На протяжении всего лета пьяная шуточка вроде: «Ну что, хочешь, доставлю тебя в Климакс?» — стала для них пробным камнем во время шатаний по пивным. Несмотря на вытаращенные глаза, полные негодования, несколько девиц заглотили наживку. (Ключ к успеху, всегда говорил Нейл, заставить их прочувствовать потаенный смысл внешне невинной дружеской шутки.) Томас пережил в Климаксе множество великолепных моментов. Праздник закончился, когда бабка Нейла нашла за одной из кроватей несколько использованных презервативов, которые, как гласила далее легенда, подобрала, по ошибке приняв за сброшенную змеиную кожу. Нейл с Томасом привыкли в шутку обвинять друг друга, хотя оба знали, что презервативы — Нейла.
Но с тех пор много воды утекло. Климакс стоял в стороне от автострады. В последующие годы Томас несколько раз проезжал съезд к этому местечку, и снова и снова его охватывало странное головокружение, будто он уже ездил по этой дороге, — освежающее чувство прошлого, которое давно позади. Вопрос заключался в том, куда ехать, когда он доберется до Климакса, — его воспоминания были весьма туманными. Оставалось надеяться только, что он вспомнит по пути.
Поездка показалась Томасу одновременно успокаивающей и нервирующей, и он отвлекался, размышляя над этим парадоксом. Ему никогда не нравилось водить машину, но было что-то притягательное в скоростных автострадах, в том, как ты неуловимым призраком проносишься мимо анонимных городов, лесов и полей; в чувстве осуществленной власти, легкости, с какой преодолевались препятствия, а ты мчишься по катастрофически узкой грани жизни. За игрой в покер в те далекие времена пожарный из волонтеров однажды привел Томаса в ужас рассказами о загородных автомобильных катастрофах, о кусках человеческих тел среди искореженного металла. «С точки зрения физики, — утверждал пожарный, — наши тела при автокатастрофе мало чем отличаются от резиновых мешков, наполненных кровью... При достаточно высокой скорости человек лопается, как мыльный пузырь». Тогда этот комментарий определенно чуть не свел Томаса с ума. Но с годами транспорт — несмотря на пьяных водителей, неправильное вождение и беспечных подростков — продолжал мелькать мимо короткими упорядоченными рядами, и паранойя Томаса сменилась странной эйфорией. Каким-то образом езда по автостраде превратилась для него в разновидность клептомании или победную финишную прямую, которая никогда не кончается.
И нечего удивляться, что дорога стала символом. На дороге каждый был сам за себя, могучий, бесстрашный. На дороге каждый чувствовал себя американцем.
Конечный пункт, вдруг понял Томас, вот что так нервирует его.
Нейл Кэссиди.
Утреннее откровение Томаса было переоценкой ценностей. Раньше Нейл представлялся ему какой-то стихией, не человеком, а скорее, принципом. Каждый год Томас начинал курс для новичков, декламируя отрывок из «Илиады» и указывая, что Гектор, великий герой Трои, был поражен не десницей Ахилла, как полагало большинство, а «через десницу Ахилла огненным взором Афины». Для древних, объяснял он далее, ты не располагал собственными словами и поступками, по крайней мере, не таким образом, каким представлялось новичкам, которые считали, что могут на все наложить свою монополию. Для древних греков, египтян, шумеров — да возьмите кого угодно — человек был в равной степени конечным пунктом и промежуточной станцией, через которую выражали свои действия иные, более неуловимые силы. Вот почему они смотрели на безумие как на нечто забавное, но — в не меньшей степени — и с трепетным благоговением. Некоторые безумцы действительно были просто дураками, но некоторые были и пророками. Через некоторых вещал сам Бог.
Вот кем Нейл казался Томасу: безумцем в древнем смысле этого слова.
Одержимым.
Нейл охватывал неумолимую правду существования, и не только материальную сторону, на которой основан весь опыт, но и все процессы — эволюционный, геофизический и космологический, — обусловливающие эту материальность. Он стал выразителем миллиардов мерцающих солнц, воплощением воплей миллионов рожениц за миллионы лет, не внесенных в анналы. Он стал тайным проводником чего-то до ужаса бесцельного, безразличного и неисчислимого.
Раньше Нейл казался концом линии, простиравшейся за границы обозримой Вселенной и уводящей к началу начал. Человеком, сочетавшим в едином лице мириады немыслимых ипостасей.
Преступное и ужасающее известие: его искусство ложно. И что теперь? Теперь он казался печальным и опасным глупцом.
Или в этом пытался убедить себя Томас.
Большинство указателей — автострада, улица, магазин — мелькали крысиной пробежкой банальной повседневной жизни. Все либо «продавалось», либо находилось «сразу налево», либо «самое большее в 65 ярдах», всюду виднелся перст, которому можно было следовать. Но по какой-то непонятной причине надпись на указателе «ВЫЕЗД 21-В. КЛИМАКС, 2 МИЛИ», начертанная белым на вездесущем зеленом показалась Томасу особенной. Не просто двусмысленной или пропитанной ассоциациями, как древняя притча или граффити над писсуаром, но как будто намеренно ускользающей от взгляда и особо циничной. Томас не сомневался: если бы указатель был зрячим, то подмигнул бы ему.
Проехав чуть дальше, Томас увидел знакомую проселочную дорогу. Вскоре после этого он обнаружил и еще одну узкую дорогу — темную полосу среди растительности. Томас медленно свернул, прислушиваясь к тому, как хрустит гравий под колесами его машины. Тень поглотила его, и по обе стороны стали открываться поляны — прохладные, но бесплодные под небесами позднего лета. Хотя местность была ровной, казалось, что «акура» катится вниз по инерции.
«Магнетический холм», — зачем-то подумал Томас.
Насколько он помнил, проселок сворачивал влево, постепенно скрываясь за зеленой порослью. Томас отвел взгляд, посмотрел на разворачивающийся над ним купол — просветы неба в клочковатой темной зелени. И сбавил ход.
«Надо затормозить. Надо взять его врасплох. Надо...»
Он ощутил тяжесть пистолета в потной ладони.
«Фрэнки...»
Найдется ли в нем достаточно силы? Найдется ли?
«Нет. О боже мой, нет...»
Томас прислонился лбом к рулевому колесу. Возможно, пару раз всхлипнул.
«Мой мальчик. Помни о мальчике».
Томас утер нос и глаза.
Но что, если все пойдет наперекосяк? Перед его внутренним взором замелькали катастрофические образы. Томас отнюдь не был глупым или слабаком, но за все годы знакомства с Нейлом тот обыгрывал его решительно во всем — во всем! От шахмат до сквоша и... Норы.
Нейл всегда побеждал. Полностью.
«Но не на этот раз! Не! На! Этот!»
Правда на его стороне, разве нет? Отец, сражающийся, чтобы спасти сына. Отец сражающийся...
Томас толчком распахнул дверь, выждал. Лес вокруг казался мшистым и влажно пах перегноем. Деревья скрадывали пространство, не позволяя разглядеть дом.
Томас заглушил мотор. Сжал в руке револьвер.
— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста...
Все будет в порядке. Он — отец, сражающийся, чтобы спасти сына...
Волна губительных образов снова захлестнула его, но он стиснул зубы и спустил ноги на землю.
«К чертям! — подумал он. — К чертовой матери!»
Он просто рванет сквозь деревья. Вышибет эту чертову дверь! Бросится напролом, даже если это приведет к катастрофе! Кому какое дело, что происходит? По крайней мере, все будет кончено. А будет ли?