Чтение онлайн

— В действительности нигде в мозге нет такого места, где могло бы концентрироваться сознание, — продолжал Томас, — но в том, что касается доступной ему информации, оно строго локализовано. Нам, североамериканцам, воспитанным на доктрине ложной вседоступности, особенно тяжело проглотить такое, но если вы повнимательнее присмотритесь к решениям, которые принимаете, даже таким нехитрым, как оторвать задницу от дивана, то ясно увидите, насколько сознательное переживание посещает нас постфактум. Вам хочется встать с дивана — и вот вы уже стоите и доверяете себе только после свершившегося факта. Очень многое из того, что мы делаем — фактически, — просто принимает личину сознательного переживания, которому мы верим.

— И все-таки все это не может быть так ужасно, — сказала Сэм. — Просто не может. Я мыслю, стало быть, я существую. Я чувствую, как глупо это звучит, но ведь это правда, разве нет?

— Допускаю, что это тот самый случай. Но одно дело философское утверждение и совсем другое — противоречащие ему результаты научных исследований. Пожалуй, было бы несколько точнее выразиться так: «Оно мыслит, следовательно, я существовал».

Сэм медленно сдвинула брови.

— Итак, мы опять вернулись к личности?

Вопрос прозвучал довольно резко. Какое-то время они ехали молча.

— А теперь подумайте об этом серьезно, — сказал Томас — Вся ваша жизнь, все, что вы видите, осязаете, слышите и пробуете на вкус, все, что вы думаете, управляется этим комочком слизи, вклинившимся в ваш мозг, так называемой таламокортикальной системой. Для вас дорога широка настолько, насколько вообще может быть широкой такая дорога, небосвод высок настолько, насколько это возможно. Но, по сути, ваша визуальная связь с этими вещами меньше ногтя на вашем мизинце. Когда я хватаю вашу руку, вы переживаете это на полсекунды позже свершившегося факта. И вся обработка, которую производит нервная система, обработка, делающая это переживание возможным, — мы говорим о наисложнейшем механизме во всей изученной Вселенной, — абсолютно незрима. Все мы — звенья Великой Цепи, сковывающей нас: мы десинхронизированы, обмануты, так же непрочны, как паутина, загнаны и запрограммированы — бессильны. Ваше экспансивное, далеко идущее переживание не более чем пылинка, тусклое необъяснимое свечение, пробивающееся сквозь невозможную тьму. Вы прокладываете себе путь сквозь мечты, Сэм, сквозь дым и...

Внезапно машина замедлила ход и съехала на обочину. Под колесами захрустел невидимый гравий. Высокая летняя трава прошелестела по крыльям и дверцам.

— Во-о-о-т так, — сказала Сэм, остановив авто. — И все-таки чудно это как-то.

— Вы сказали, что хотите знать, что думает Нейл.

— А может, это мой мозг сказал. — Она взглянула на него исподлобья. — Сомневаюсь, что хотя бы заикнулась об этом.

Томас рассмеялся.

Сэм откинулась на сиденье, поднесла руку ко лбу. Прозрачный лак, покрывавший ее ногти, сверкнул на солнце.

— Выходит, все это — и шоссе, и деревья, и сердце, которое так колотится в груди... все это существует только у меня в голове?

— Боюсь, что так.

— Но... Но разве это не значит, что моя голова тоже существует только у меня в мыслях?

— Да.

Взгляд Сэм стал растерянным.

— Все это бессмыслица какая-то.

— Почему вы так решили? Почему мы переживаем переживание как таковое? Учитывая его сложность и эволюционную молодость сознания, мы были бы вправе ожидать обратного. Как я уже говорил, мы были бы вправе ожидать, что переживание по сути своей обманчиво. Покуда речь идет о природе, сгодится всякий старый хлам, до тех пор, пока срабатывают поведенческие результирующие.

— Значит, под «хламом» вы подразумеваете такие вещи, как смысл, цель, нравственность... Знаете, профессор, хлам и есть хлам.

Томас заметил, что непроизвольно любуется рукой Сэм на рулевом колесе, она так и вела, придерживая его двумя пальцами. Возможно, этих крох было достаточно.

— Что ж, это явно объясняет, почему для нас, людей, это от рождения — сплошные загадки. Только подумайте. Тысячи лет мы напрягаем извилины, стараясь представить себе наши души, будь то общественная душа или душа каждого в отдельности, и, как всегда, бьемся лбом об стену.

Томасу не верилось, что он снова ввязался в этот спор столько лет спустя. Вот они — старые пересуды в мужской компании. Он даже чувствовал ту ауру неуверенности, тот идущий изнутри зуд, которые делали память о тех далеких днях такой резкой... такой молодой.

И каким-то образом он понимал, что именно этого и добивается Нейл.

Сэм качала головой, поджав губы, обратившиеся в холодную ниточку. Казалось сюрреальным, каким образом она остается крахмально свежей и устойчивой, когда расплывчатый мир за окнами машины рушится.

— Разве не вы сказали, что такой вещи, как сознание, не существует?

Томас пожал плечами.

— Кто знает? Уж во всяком случае, не в таком виде, как оно интуитивно представляет себе самого себя.

Мотор все еще работал, чуть слышно пыхтя. В эфир вышло Национальное государственное радио, трещавшее обо всем на свете. Часы тикали, как взрывной механизм.

— Все — сон, — произнесла Сэм, обращаясь скорее к себе, чем к Томасу. — Все — от пирамид до Шекспира, от...

Томас не знал, что сказать.

На губах Сэм появилась какая-то неподдельно печальная улыбка.

— А как насчет вас, профессор?.. Вы — за реальность?

Она не спускала с него своих широко раскрытых увлажнившихся глаз.

— Только если этого хотите вы, Сэм.

Еще один дружелюбный, но скептический взгляд исподлобья. Сэм стала выруливать обратно на шоссе. Грузовик вдали казался игрушечным.

«И больше никакой лжи», — дал себе слово Томас.

Несколько минут они ехали молча.

— Значит, Нейл... — начала Сэм и запнулась.

— Не похож ни на кого из тех, на кого вам приходилось охотиться, Сэм.

«Кому вы это говорите?» — ясно читалось в ее взгляде.

— Именно это вы имели в виду в баре? Когда сказали, что Нейл мыслит себя скорее как мозг, чем как личность.

— Наверное... Хотя до сих пор я всерьез об этом не думал.

— Значит, мы говорим о человеке без мотивов? Правильно?

— Нет. Мотивы, цели, причины — все это способы, с помощью которых мы осознаем себя и друг друга. Даже если они обманчивы, они все еще функционируют, а следовательно, по всей вероятности, применимы и к нему. Разница в том, что он уже не мыслит в таких понятиях.