Чтение онлайн

Очень сие было смешно!

Раз не получалось далее двигаться в познании бук­вицы, она решила наконец научить, как его зовут:

— Светлый княжич, как звать тебя? А ты отвечай: «Ва-си-лий». Ну? Отвечай же!

Он смотрел на нее и делал вид, что ничего не пони­мает, хотя видно было, что понимает, и прекрасно по­нимает, просто самодурствует. Наконец однажды, дождавшись, пока мать, обидевшись, не взялась про­гонять его от себя, он встал перед нею и молвил:

— Сили.

— Нуи испола-а-аэти, деспот мой! — облегченно выдохнула из себя Брячиславна, привлекая сына к се­бе. — Стало быть, знаешь теперь, как тебя зовут?

— Сили! — громко крикнул Александрович и рас­хохотался. Затем она еще научила его и отчеству:

— А будешь ты великим князем, и все станут звать тебя: Василий Александрович. Ну-ка, скажи: «Василий Александрович».

— Сили-саныч, — выпалил княжонок весело. И отныне у него добавилось еще одно прозвище — Си­ли-саныч. Или сокращенно — Саныч.

Так протекала их зимняя дружба накануне Велико­го поста. Благодатный огонек лампады, теплая молитва да общение с сыном спасали Брячиславну от тоски по мужу, от беспокойства за него, ушедшего сражаться с лютым ворогом. Но приближалась Масленица, и на­ступило время Александре рожать второго ребенка. Ва­ся чувствовал это, стал беспокойным ипечальным, вдруг ни с того ни с сего заплачет.

— Ну что ты, Саныч! — успокаивала его Саночка. — Дверобой мой милый, сладыш любимый, бабёныш, неедь моя! — перебирала она все лучшие его про­звища.

А он подолгу оставался неутешен, чувствуя, что кончается эта нераздельная дружба с матушкой. И вот наступил день, начавшийся удивлением и удивлением завершившийся. Утром Саныч уселся на свою детскую посудину, и когда напрягся, присутствовавшие при сем Александра, подружка Малаша и повитуха Алена отчетливо услышали, как что-то внутри той по­судины звякнуло. Озадачившись, они дождались, по­куда Василий докончит дело, потом Малаша сняла княжича с посудины, а Алена, покопавшись внутри, извлекла из детского помета серебряную пенежку.

— Гляньте-ка, что у нашего Сили-саныча в прагах обнаружилось! — воскликнула она радостно. — Да ведь это же тот самый сарацинский дирхам116 , который я да­веча потеряла и никак нигде не могла отыскать!

Весть о том, что княжич с утра серебряную монет­ку испражил, быстро разнеслась по всему Переяслав-лю, и все почему-то сочли ее за доброе предзнаменова­ние. В тот же день оно и сбылось — до самого вечера княгиня смеялась, вспоминая и вспоминая утреннее событие, а к вечеру начались схватки, и она довольно легко разродилась. Вот только утробничек оказался не мальчиком, а девочкой.

— Утром было диво, а вечером — дева, — замети­ла по сему поводу повитуха, благополучно и добросо­вестно исполнив свои обязанности. За это Александра Брячиславна велела отсыпать ей столько серебряных дирхамов, сколько хватило бы на хорошее, нарядное ожерелье.

В последних днях Масленицы новорожденную де­вочку крестили и дали ей имя святой самарянки, при­нявшей смерть от меча во имя Господа Иисуса. Так у Саныча появилась сестра Евдокия.

Перед самой кончиной он вдруг пришел в сознание и увидел Александра. Он попытался вспомнить что-то очень важное, о чем хотел всегда сказать Ярославичу, но все-то откладывал. В избе было темно, только под иконами ярко горели лампады, да сам светлый князь — и Кербет теперь отчетливо видел это! — излу­чал некое тихое и спокойное сияние.

— Что? — спросил Александр. — Ты видишь ме­ня? Слышишь меня? Можешь ли сказать чего-нибудь?

Кербет хотел ответить, но не мог. Это было так странно. Как во сне. Но ведь не сон. Он смотрел, видел и слышал Александра, а не мог ни рукой пошевелить, ни губами, понимая, что сил едва хватит на сколько-то вдохов и выдохов, не более того. Даже на раздумья, оказалось, нужны силы. Он вспомнил, о чем хотел сказать, и стал разговаривать с князем безмолвно, од­ним только взглядом.

Помнишь, Ярославич, как мы бежали из Новгоро­да? Обиженные, опозоренные, злые. Навсегда бежали, чтоб никогда уж не вернуться к строптивой и дурной господе, пусть дальше живет сама собою, воюет с нем­цами и свеями, орет на своем безмозглом вече, торгует и торгуется, кичится и празднует. Придет времечко, и будет она говорить по-немецки и склонять свою же­сткую выю перед чванливыми местерами. Еще и в пап­скую веру обратится. Одно только худо — обратясь, вкупе с тевтонами придут новгородцы завоевывать для Рима и Риги прочие города Русские — Полоцк, Торопец, Торжок, ко мне в Тверь заявятся, и будем мы с тобой, княже светлый, мою Тверь от них оборонять. Оно, конечно, отобьемся, прогоним их, а ведь обидно!

Помнишь, княже, как во Тверь тогда приехали и несколько дней у меня жили? И Вася твой в мою Людмилу влюбился. Маленький такой, мамкиной г РУДью еще питается, а как увидит Люду, вытаращит­ся и смотрит не дыша. И все смеются. А я тогда хотел тебе сказать, что надо нам будет хоть кого-то из детей наших поженить в будущем. Людмила, конечно, на три года Васи старше, но жена моя еще дочку ро­дит. Или твоя Александра родит девочку, а я на ней моего старшего, Димитрия, женю. И вот теперь хочу тебе сказать это, а не могу. Видать, умираю. Даже и боли никакой не чувствую. И как это меня угоразди­ло? Насквозь проткнул проклятый немец копьем. Скажи, Ярославич, еще что-нибудь, не молчи! Хорошо перед смертью твой голос послушать.

— Ничего, друже мой, — заговорил Александр, будто услышав мысленную просьбу своего верного со­ратника, — раз очи отворил, стало быть, жив будешь. Да и тебе ли помирать? Зря, что ли, тебя Кербетом про­звали? Погоди-ка… Запамятовал я, что сие по-вашему, по-тверски, означает. Молчишь? Ну молчи, тебе сейчас лучше силы не тратить. Я сам вспомнил. Кербет значит вязанка. За силушку твою тебя так нарекли согражда­не тверские. Верю, вдоволь сил еще в этой вязанке. Хватит, чтобы смерть одолеть. Главное, что вы свое де­ло сделали, и мы теперь все знаем о немце. Разобьем его, проклятого! Мы тебя и Савву привезли в село Уз-мень. Савва тоже поранен. Разгромим местера Андрия-ша — и вернемся, заберем вас, отвезем в Новгород или во Псков. Там долечим. Эй! Ратисвет! Зови отца Феофа­на! Кербет очнулся! Ничего, друже мой, сейчас отец Феофан тебе грехи отпустит, еще легче сделается.

От Александрова голоса стало Кербету хорошо, спо­койно на душе, и умирать совсем не страшно. Только же­ну и детей жалко. Митя всегда очень переживал, когда отцу наступала пора в полки уходить. Зато как радовал­ся милый сынок, встречая отцово возвращение. Издале­ка бежит с неистовым писком: «Тятя!» Глазки горят, во­лосики прыгают, на шее повиснет — и уже не оторвешь его. «Тятенька! Как я рад, что ты опять живой!»

От столь ясного воспоминания о сыне Кербету вновь захотелось жить. К тому же ведь и Александр сказал, что он всего лишь ранен и скоро выздоровеет. Может, это и впрямь так? Страшно захотелось вновь вернуться в Тверь, и чтобы сынок бежал навстречу с радостным писком и прыгал ему на шею. Вдруг поче­му-то припомнилось, как Митька любил переливать воду или вино из чаши в чашу. А однажды Кербет рас­сердился на него, что он мимо льет, велел прекратить, а сын будто глухой, слышать не хочет, вновь льет, да перелил еще больше мимо, и он тогда взял стакан пива да и вылил его сыну на голову со злостью. И те­перь от этого воспоминания стало так жалко Митьку, так стыдно за ту злость на него, так отчетливо увиде­лись его обиженные глаза, над которыми с волос ве­сенней капелью бежали желтые пивные капли…