Чтение онлайн

Глядя на то, как счастлив со своей женой Алек­сандр, грешный я разбойник, злился и мечтал свою злобу на ком-то излить. К Ратмиру присматривался — напиться хмельного зелья да и подраться с ним от всей души, а хотя бы сегодня вечером. Держись, Ратмири-ще! Спиноза ты этакая!..

И тут вдруг по окончании нашего полдника в гла­зах у меня все так и потемнело, когда внезапно объя­вился на взмыленном коне и с лицом, источающим не­слышные громы, не кто иной, как ижора Ипатий, че­ловек, коего мне вовек не хотелось бы видеть, благоверный муж моей Февроньи, ради христианской верности к которому она и возвратилась в свои ижор-ские дали.

Тот, кому доводилось видеть счастливого соперни­ка своего, поймет мои чувства, как все во мне разом вспыхнуло черным огнем. Влюбленный глупец, я пер­вым делом подумал совершенную нелепицу — будто ижорец явился сообщить самое страшное, что умерла моя Февроша. И если бы он сообщил таковое известие, я бы немедленно бросился на него и задушил бы свои­ми руками.

Но у него иная весть была привезена. Соскочив с коня, он дождался окончания благодарственной мо­литвы, произносимой архиепископом Спиридоном, приблизился к Александру, низко поклонился ему в ноги и громко залепетал, коверкая русские слова на свой ижорский лад:

— Досвооль молвити, княсс Алексантррр! Важная весть!

— Говори, Ипатий, — тревожно глянув на Брячиславну, разрешил Ярославич.

— Так сто брат мой, Пельгунен Филипп, в досоре быль, так сто на перегу речки Невы. Там… Там, где Нева уходи в Алатырьско моррре. Раннно утром он быль там в досоре и видель, како присол много свейский снеки. Так сто целых сто свейски снеки. И на них

много, оччччен много ратных люди и кони, много орусыя у них. Воевать они приели на тебя, княс Алек­сантррр!

Я когда его слушал, об одном думал — легко пред­ставлял себе, как сей таратор мог по-собачьи лаять. Даже смысл его слов не сразу проник в мою глупую башню, в коей хранились мозги, напичканные одними бесполезными мыслями. И лишь когда увидел, как смертельно побледнела княгиня Александра Брячи-славна, как приосанился князь наш, Александр Яро­славич, как стряхнулась старческая пыль с лика архи­епископа Спиридона и какими ястребами и соколами встопорщили свои перья дружинники, только тогда свистящей и радостной стрелой вонзилось в меня дол­гожданное известие: «Война!»

— Ну, спасибо тебе, Ипатий, за то, что приспешил ты сообщить нам безотлагательную новость, — слегка поклонился гонцу князь.

— И тебе спасипа, — сказал ижорец.

— Ну?.. — повернулся Александр ко всем нам. — Дождались!

— С нами крестная сила! — осенил себя и нас ар­хиепископ.

— Саночка, ты бы шла теперь к себе, к Васе, — ла­сково спровадил князь свою голубку. Она покорилась его воле, и когда мы остались без нее, взялись держать совет, как быть. Я сразу предложил:

— Сей же день выходим в полки!

— За твоим лекарством? — подмигнул мне Славич.

— Не только за моим. Для каждого из нас не худо будет кости поразмять.

Тут Домаш Твердиславич на меня сердито зыркнул:

— Погоди ты, Савво, тут нельзя сгоряча. Ижорянин бачит, що свии на ста шнеках приплыли. Иная шнека до шестидесяти человик с десятью конями вмещае. Допустим, на каждой по пятидесяти их да по де­сять фарей. Сто шнек множим на пятьдесят и на де­сять… Получим до пяти тысящ войска и до тысящи коней. Крепкий полк! А сколько мы теперь можем абие собрать?..

— За осемьсот человек я ручаюсь, — ответил Александр.

— Осемьсот… Сего мало, — малодушно сказал Юрята. Я этого Юряту всегда недолюбливал. Удальст­ва в нем не наблюдалось. Что пел красиво, этого не от­нять, но певцов у нас и без него хватало, к примеру, Ратмир куда лучше. Хотя и удальцов без него еще

больше, нежели певцов, было. А рассудительных я ни­ когда не любил.

— Маловато, — согласился Александр, — но если мы сначала устремимся на ладьях по Волхову, то по пути полсотни насобираем, да ладожан в Ладоге еще сотню возьмем. Почти тысяща получится. Зато до­бьемся главного — внезапности.

— Главное для тоби, княже, не это, — усмехнулся Костя Луготинец. — Знамо дело, хочешь впервые без отца со врагом управиться.

— Врать не буду — хочу, — честно признался Ярославич. — Очень хочу. А пока станем с отцом согласо­вываться, время утратим. Да и отцу моему разве те­перь до наших дел? Не сегодня-завтра снова явится проклятый Батый. Киев ему в мечтах мерещится, я так мыслю — нынешним летом он на Киев двинет свои поганые рати. Великому князю надо оборону проду­мывать, как не дать татарам овладеть Святым столь­ным градом Русским. И вот теперь я пришлю к нему гонца или сам поеду просить о помощи… Нет!.. Ей-бо­гу! Пойдем, братцы, сей же день, да вборзе ударим по свеям!

— Благословляю, — тихо, но отчетливо сказал тут архиепископ Спиридон, и я чуть было не бросился к нему, желая облобызать. — Иду теперь в Софию. Вы же собирайте войска да приходите все ко мне крест це­ловать. — И ушел голубчик.

Так просто решилось дело. Сомневавшиеся пошли на попятную, и Домаш с Юрятой взялись рассуждать о том, что и впрямь негоже отвлекать Ярослава Всевыча, коему тяжелые приуготовления к новому нашест­вию Батыя ныне ни дня покоя не дают. Он, бедный, не имеет времени в Новгороде побывать, ни с внуком, ни с маленькой дочкой понянчиться. Маша ведь, сест­ра Александрова, родилась накануне Масленицы того года и оказалась на несколько месяцев моложе своего племянника, Василия Александровича.

Молодец, Ярослав! Уж и внуки у него пошли, а он нее равно с супругой своей о продолжении рода старал­ся. Не успела Феодосия родить Марусю, как вскоре вновь понесла, и теперь не пустая ходила по Новгоро­ду. Александр тут о ней сразу вспомнил и отправил Домаша сообщить Феодосии Игоревне о полку на свеев и попросить ее прийти в Софию для материнского благословения. Вот уж что хорошо умел Твердисла-вич, так это сообщить горестное известие кому-либо и не заставить человека убиваться. И если кого-то в Новгороде уязвляла внезапная смерть, то всегда по­сылали Домаша Твердиславича к матери ли несчаст­ного, к вдове ли, к отцу или братьям, чтобы мягкосер­дечно оповестить горемычных.