Неволя
Шрифт:
Михаил поблагодарил Костку кивком головы за это открытие и подивился, как это он, опытный и разумный человек, мог забыть слабость ханши. Не имея детей, эта почтенная женщина всей душой и сердцем любила хорошеньких и маленьких девочек, с удовольствием брала их себе в услужение и называла дочками. Ознобишин сразу определил: эта девочка умилостивит государыню.
Он пробрался сквозь толпу ротозеев к чернобородому купцу и завел с ним разговор о продаже ребенка. Михаил был не первый, кто интересовался девочкой, поэтому купец назвал цену, безмерно удивившую его.
– Почему так дорого?
Стоимость этого прелестного создания равнялась стоимости молодой красавицы.
– Девочка не одна. Я даю с ней вот эту женщину.
– И он указал на смуглую худенькую старушку, сидевшую на чурбаке.
Михаил изумился:
– Да зачем мне старуха?
– А мне, почтеннейший, куда её девать?
Ознобишин усмехнулся, дивясь наглости купца, и тут за своей спиной услышал сиплый голос:
– Я беру их обеих.
Обернувшись, Михаил увидел рослого малого в полосатом халате, распахнутом на широкой волосатой груди. Его маленькие масленые глазки, толстые губы, да, пожалуй, все его несколько опухшее, бабье лицо выдавали в нем сладострастника. Одна мысль, что эта беленькая, слабенькая, беззащитная девочка попадет в его потные жадные лапы, заставила Михаила почувствовать отвращение. Он решил без борьбы не уступать ребенка. Михаил прибавил пять динаров к цене, назначенной торговцем, малый - ещё три, Ознобишин - ещё четыре сверх этого, малый - два динара.
Михаил в нерешительности закусил губу и поглядел в светлые детские очи, напоминающие цвет русских озер при облачном дне, подумал: "Золотая ты моя Русь!" - и прибавил ещё два динара. Малый сдался. Ознобишин и торговец при толпе удивленных зевак ударили по рукам, и девочка и старуха стали собственностью Нагатай-бека.
Выйдя с рынка на просторную улочку, Михаил сказал старухе:
– Ты свободна. Можешь идти куда хочешь.
Старуха взяла Михаилову руку и, плача, прижала к своему морщинистому лицу. Маленькая, худенькая, ещё не сгорбленная, как иные в её возрасте, она, видимо, была крепка и вынослива.
– Доброта твоя сверх всяких мер, господин! Да пусть Аллах вознаградит тебя за это! Но, мой дорогой господин, куда же я пойду? Мне идти некуда. Нет у меня дома, нет семьи...
Она была кипчанка, тридцать пять лет служила купцу, который её продал. Звали её Кулан.
– Ты мне не надобна.
– Э, кто знает, господин. Может быть, и старая Кулан когда-нибудь пригодится. Я могу стряпать, смотреть за детьми, убирать в доме. Я очень сноровиста, ты увидишь. Я буду верной твоей рабой. Мне мало надо - кров над головой, кусок лепешки.
– Да ладно. Пусть остается, - вступился за неё Костка.
– Такие деньги уплачены!
Михаил понял упрек Костки и сердито поглядел на него. Костка-тверичанин заметил:
– Они тебя разыграли, Михал. Я видел, как торговец шлепал этого парня по плечу. Они смеялись, радовались, что тебя провели.
Ознобишин выругался, приподнял девочку и посадил её на коня, недовольно глядя на Костку, сказал:
– Забудь об этом. Ты знаешь, что я никогда не жалею о том, что сделано. Тужить из-за денег! Тьфу их! Это дитя стоит вдесятеро больше того, что я заплатил.
– Потом, подумав, сказал тихо и грустно: - Мы должны были вырвать её из лап этих душегубов. Она ведь наша, русичка...
Он спросил девочку:
– Ты устала? Есть хочешь?
– Не-е, - вымолвила она и потупилась.
Ее нежный голосок умилил его, он ласково погладил её ручонку, потрогал тоненькие пальчики, такие хрупкие, такие беленькие, и растрогался до слез.
– Как звать тебя, дитя мое?
– Маняша.
– Ишь ты! Имя-то какое, Маняша!
– Он улыбнулся, провел ладонью по её головке.
– Откуда ты, деточка?
Маняша не знала откуда.
– Где ты жила?
– допытывался Михаил.
– В городе? В деревне?
На этот раз девочка утвердительно кивнула.
– А как сюда попала?
– Привезли.
– Кто привез?
– Злые дядьки.
– Мамка, батюшка где?
Девочка заплакала тихонько, но Михаил успокоил её и узнал, что жили они в маленькой избе у реки, а когда стало нечего есть, поехали в город.
– Гришку запрягли в телегу.
– Гришка - лошадь?
– Лошадь. Большая такая, косматая.
– А далее что?
– Ночью спали. Наехали какие-то страшные. Ударили мамку, ударили батюшку. Мамка упала и лежит. Я подымаю, она не встает. А у батюшки кровь. Меня и Ваську взяли.
– Кто Васька?
– Братик, - едва слышно ответила малышка и вздохнула.
– Где же он?
Она пожала плечиками, и по её щекам покатились частые крупные слезинки. Больше она говорить не смогла, а все вздыхала и плакала. "Сирота", - подумал Михаил, и у него самого глаза наполнились влагой, и стало так горько, хоть вой. До усадьбы шел молча, с опущенной головой, покусывая свой ус.
Костка, старуха и осел тащились позади.
Глава тридцатая
Возвратившись в усадьбу, Михаил направился к беку. Он застал печального Нагатая в его опочивальне, молча предававшегося своему горю. Ознобишин сообщил ему о новой невольнице и о своем плане умилостивить ханшу.
Нагатай, несмотря на свою полноту, так и подскочил, взмахнул руками, радостно воскликнул:
– Ай-яй-яй! Как ловко ты придумал! Ты меня спасаешь, Озноби! Нужно скорее вести её во дворец!
– Хорошо, - сказал Михаил, поклонился и вышел.
Он распорядился вымыть девочку и обрядить её в легкие красивые одежды, что женщины вскоре и выполнили. Затем выбрал для неё дешевые украшения монисто, браслеты, бусы - и послал их с Косткой. Наутро, зайдя на женскую половину, Михаил застал девочку сидевшей на скамейке, уже одетой, на коленях она держала соломенную куклу.
Она тотчас же признала его за своего, похвасталась блестящими безделушками, не догадываясь о том, что это он прислал их, спросила, косясь в сторону строгих молчаливых служанок:
– Дядя Миша, это все мне?
– Тебе, Маняша... тебе, милая...
Она осталась очень довольна. А Михаил улыбнулся, глядя на нее, подумал: "Эх, простота!" Он погладил девочку по русым волосам, затем нагнулся и поцеловал в лобик. Молодая служанка покрыла головку ребенка полупрозрачным, легким, как паутина, покрывалом.