Невидимые, Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич

Невидимые

на обложку

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич

Шрифт:

*** Я шагал с эпохой в ногу, знал поэтов и певцов, знал художников немного, и известных мудрецов. Рассуждал о коммунизме, о стихах, о смысле жизни, или шахматной игрой с ними тешился порой. И не просто для забавы эти творческие львы говорили мне, что слава слаще меда и халвы — что в виду они имели сочиняя эту речь, олимпийцы, чем хотели друга скромного увлечь? Слава — яркая заплата. Это Пушкин написал. Но она же и зарплата, и шампанского бокал. Был я полностью согласен и завистливо глядел, представлялся мне прекрасен этот радостный удел. Но успешно миновала юность робкая моя. И давно забочусь мало о таких моментах я. Больше нет советской власти, лишь доносится в ночи: не ищи, бахытик, счастья, легкой смерти не ищи. Даже слава — только слово, уходящее во сне, вроде саши соколова по серебряной лыжне, вроде рюмки алкоголя, вроде флоксов на столе — вроде ветра в чистом поле, в вологодском феврале…

*** Переживешь дурные времена, хлебнешь вины и океанской пены, солжешь, предашь — и вдруг очнешься на окраине декабрьской ойкумены. Пустой собор в строительных лесах. Добро в мешок собрав неторопливо, с морскою солью в светлых волосах ночь-нищенка спускается к заливу. Ступай за ней, куда глаза глядят, расплачиваясь с шорохом прибоя… Не здесь ли разместился зимний ад для мертвых душ, которым нет покоя, не здесь ли вьется в ледяной волне глухой дельфин, и как-то виновато чадит свеча в оставленном окне? Жизнь хороша, особенно к закату, и молча смотрит на своих детей, как Сириус в рождественскую стужу, дух, отделивший мясо от костей, твердь — от воды, и женщину от мужа.

*** С. К. Для чего радел и о ком скорбел угловатый город — кирпичен, бел, черен, будто эскиз кубиста? Если лет на двадцать присниться вспять — там такие звезды взойдут опять над моей страной, среди тьмы и свиста. Там безглазый месяц в ночи течет, и летучим строчкам потерян счет и полна друзьями моя квартира. Льется спирт рекой, жаль, закуски нет, и красавец пригов во цвете лет произносит опус в защиту мира. Если явь одна, то родную речь не продать, не выпить, не сбросить с плеч — и корысти нет от пути земного, потому что время бежит в одном направлении, потому что дом развалившийся не отстроить снова. На прощанье крикнуть: я есть, я был. Я еще успею. Я вас любил. Обернуться, сумерки выбирая — где сердечник бродский, угрюмства друг, выпускал треску из холодных рук в океан морской без конца и края. И пускай прошел и монгол, и скиф духоту безмерных глубин морских есть на свете бездны еще бездонней, но для Бога времени нет, и вновь будто зверь бездомный дрожит любовь, будто шар земной меж его ладоней.

*** Не гляди под вечер в колодец минувших лет — там еще дрожит раскаленный, летучий след отдаленных звезд, дотлевающих в млечной Лете, да кривое ведро на ржавеющей спит цепи, и дубовый ворот, что ворог, скрипит: терпи, и русалка влажные вяжет сети. Если даже вода, как время, дается в долг, то в сырую овечью шерсть, в небеленый шелк завернись, как гусеница в июле. Не дойди до главной развилки земных дорог, человек от печали вскрикнет, умрет пророк. Только Бог останется — потому ли, что однажды в кровавой славе сошел с креста — (не гляди в пустынный колодец, где ночь густа), и хулу на него, что затвор, взводили? Посмотри на юго-восток, где велик Аллах, где спускается с неба друг о шести крылах, чтобы встать на колени лицом к Медине. Как недобро блещет на солнце его броня! И покуда кочевник молит: не тронь меня, у него огня и воды достанет для семи таких: будто нож, раскаленный щуп опускает он в обгорелый, забытый сруб, чтобы вспыхнула каждая связка в твоей гортани.

*** Засыпая в гостинице, где вечереет рано, где в соседнем номере мучат гитару спьяну, слишком ясно видишь, теряя остатки хмеля: ты такой же точно, как те, что давно отпели, ты на том же лежишь столе, за которым, лепешку скомкав, пожирает безмозглый Хронос своих потомков. Свернут в трубочку жесткий день, что плакат музейный. Продираясь лазейкой, норкою муравейной, в тишине паучьей, где резок крахмальный шорох, каменеет время, в агатовых спит узорах, лишь в подземном царстве, любови достигнуть дабы, Кантемир рыдает, слагая свои силлабы. Засыпая в гостинице с каменными полами, вспоминаешь не землю, не лед, — океан и пламя, но ни сахару нет, ни сыру полночным мышкам. Удалась ли жизнь? так легко прошептать: не слишком. Суетился, пил, утешался святою ложью — и гремел трамвай, как монетка в копилке Божьей. Был один роман, в наше время таких уж нету, там герой, терзаясь, до смерти стремился к свету. Не за этой ли книжкой Паоло любил Франческу? Сквознячок тревожит утлую занавеску, не за ней ли, пасьянс шекспировский составляя, неудачник-князь поминает свою Аглаю? Льется, льется безмолвных звезд молодое млеко, а вокруг него — черный и долгий, как холст Эль Греко, на котором сереют рубахи, доспехи, губы, и воркует голубь, и ангелы дуют в трубы, и надежде еще блестеть в человеке детском позолотой тесной на тонком клинке толедском, а еще — полыхает огненным выход тихий для твоей заступницы, для ткачихи, по утрам распускающей бархат синий. Удалась ли жизнь? Шелестит над морской пустыней не ответ, а ветер, не знающий тьмы и веры, выгибая холщовый парус твоей триеры.

Сочинитель звезд

*** Расскажи, возмечтавший о славе и о праве на часть бытия, как водою двоящейся яви умывается воля твоя, как с голгофою под головою, с черным волком на длинном ремне человечество спит молодое и мурлычет, и плачет во сне — а над ним, словно жезл фараона, словно дивное веретено, полыхают огни Ориона и свободно, и зло, и темно, и расшит поэтическим вздором вещий купол — и в клещи зажат, там, где сокол, стервятник и ворон над кастальскою степью кружат…

*** Не понимаю, в чем моя вина. Сбылась мечта: теперь я стал писатель, в журналах, пусть порядком отощавших, печатаюсь, и даже иногда свои портреты с мудрым выраженьем лица — в газетах вижу. И другая убогая мечта эпохи большевизма сбылась — теперь я странствовать могу по белу свету, где-нибудь в Стамбуле, где спины лицемеров-половых изогнуты, и девы из Ростова зажиточным челночникам толкают сомнительные прелести, взирать с усмешкою бывалого туриста на Мраморное море, на проливы, мечту славянофилов, запивая все это удовольствие араком — анисовою водкой, что мутнеет, когда в нее воды добавишь — будто душа поэта в столкновенье с жизнью. А захочу — могу в Москву приехать, увидеться с друзьями, и сестрою, и матерью. Расцвет демократизма на родине, а мы-то, друг Серега, не чаяли. Нас всех произвели не в маршалы, так в обер-лейтенанты от изящной словесности, потешного полка при армии товарищей, ведущей отечество к иным редутам. Словно усердный школьник, дабы не отстать от времени, я заношу в тетрадку слова: риэлтор, лобстер, киллер, саммит, винчестер, постер. Жалкие ларьки сменились бутиками, букинисты достанут все, и цены смехотворны. Короче — рай. Ну, правда, убивают, зато не за стихи теперь, за деньги, причем большие. Ну еще — воруют, такого воровства, скажу тебе, наверно, нет нигде, ну разве в Нигерии какой-нибудь. Ну, нищета, зато свобода. Был бы жив Сопровский — вот радовался бы. Такой припев всех наших разговоров за четыре последних года. Впрочем, сомневаюсь. Позволь трюизм: вернувшийся с войны или из лагеря ликует поначалу, но вскоре наступает отрезвленье: кто спорит, на свободе много слаще, но даже в лучшем случае, дружок, сам знаешь, чем прелестный сон земной кончается. Распалась связь времен. Как много лет назад другой поэт — лысеющий, с торчащими ушами, в своем хрестоматийном пиджачке эпохи чесучи, эпохи Осо — авиахима, сумрачно бродил по улицам, и клялся, что умрет, но не прославит, а его никто не слышал и не слушал…

*** Хорошо в перелетной печали жизнь, полученную задарма проживать — погоди за плечами, восковая старуха-зима. А закат над Москвою заплакан, и в развалинах СССР рэкетир, комсомолец и дьякон под прощальную музыку сфер накричавшись вселенной «сдавайся», на дорогу выходят втроем и уносятся в медленном вальсе через ночь, сквозь оконный проем… Что еще мне сегодня приснится? То «алло!» прокричат, то «allez!». Спица-обод, свобода-темница, мало счастья на Божьей земле. Сколь наивен ты был со своими неприятностями, шер ами! Вот и рифмы нахлынули: имя, время, племя. Попробуй уйми, укроти их, мыслитель неловкий, уважающий ямб и хорей, что когда-то мечтал по дешевке откупиться от доли своей.

*** Алкогольная светлая наледь, снег с дождем, и отечество, где нет особого смысла сигналить о звезде, шелестящей в беде. Спит сова, одинокая птица. Слышишь, голову к небу задрав, как на крыше твоей копошится утешитель, шутник, костоправ? Что он нес, где витийствовал спьяну, диктовал ли какую строку Михаилу, Сергею, Иоганну, а теперь и тебе, дураку — испарится, истлеет мгновенно, в серный дым обратится с утра — полночь, зеркало, вскрытая вена, речь — ручья молодая сестра… Нет, не доктор — мошенник известный. Но и сам ты не лев, а медведь, Подсыхать твоей подписи честной, под оплывшей луной багроветь. Не страшись его снадобий грубых, будь спокоен, умен и убог. Даже этот губительный кубок, будто небо Господне, глубок.

*** Когда пронзительный и пестрый горит октябрь в оконной раме бокастым яблоком с погоста, простудой, слякотью, кострами — еще потрескивает хворост, страница влажная дымится, но эрос сдерживает голос, и сердцу горестное снится. А где-то царствует иная Страсть — только я ее не знаю, заворожен своей страною, то ледяной, то лубяною. Шуршит песок, трепещет ива, ветшает брошенное слово на кромке шаткого залива, замерзшего, полуживого, где ветер, полон солью пресной, пронзает прелестью воскресной, где тело бедствует немое, и не мое, и не чужое — лишь в космосе многооконном бессмертный смерд и князь рогатый торгуют грозным, незаконным восторгом жизни небогатой…