Шрифт:
Берендеев Кирилл
Невеста
Анри Барбюсу
Я не виделся с ней шесть лет. И вот встретил - в пригородной электричке, спешащей по короткому маршруту.
Была осень, и был вечер субботы. Жесткие деревянные сиденья пустовали, в ярко освещенном вагоне я увидел лишь одного человека, девушку, чье лицо было обращено ко мне. Я не мог не узнать ее и шагнул навстречу.
Но она не видела меня. Взгляд ее был обращен в никуда, глаза сосредоточенно созерцали неведомые дали, и не существовало для них ни пустого вагона, ни подступившей к самым окнам колкой октябрьской ночи, ни откатившейся с металлическим позвякиванием двери. Ничего. Только те лишь картины, что существовали внутри ее сознания.
Я подошел и сел напротив. И только тогда она, вздрогнув, заметила меня. Улыбнулась и отвернула лицо, пряча его в вороте пальто. В одиночестве пустого вагона она плакала, разглядывая картины своего сознания. Но пришел я, и ей потребовалось усилие, чтобы вернуться. Возвратиться в пустой вагон с жесткими неудобными сиденьями, заперев предварительно все нарисованные картины на прочный замок.
– Привет, - сказал я, и она улыбнулась. Улыбка ее была неуместной и оттого погасла, едва она достала платок и промокнула им влагу слез. Когда она отняла платок и, аккуратно сложив, убрала в карман блузки, лицо изменилось, став совсем иным, нежели то, заплаканное, которое видел я, войдя в вагон, и то, встревожено улыбающееся, которым она приветствовала подсевшего незнакомца.
– Я не помешал?
– спросил я, и она покачала головой.
– Нет, совсем нет, - добавила она, будто мне не хватило ее знака; это были первые слова, произнесенные ей за прошедшие шесть лет и за время нашей встречи. И окончательно возвратившись в реальность, сказала: - Мы давно не виделись. Лет шесть, наверное.
Я кивнул.
– Как ты сейчас?
Я стал рассказывать ей. Где-то подробно, где-то общими фразами строил мост через прошедшие годы. А она... не понимала меня. Внимательно вслушиваясь в произносимые мной слова, она пропускала их сквозь себя, будто ждала услышать что-то, что, как показалось мне, вернуло бы ее назад. Но вернуло бы иной. Какой?
– знала ли она сама?
Наконец, она перебила меня. Сказала странное:
– Я, наверное, очень изменилась за эти шесть лет.
Я посмотрел на нее. И не знал, что ответить. Она заговорила, так и не услышав моих слов:
– Нет, я, в самом деле, изменилась. Сильно. Шесть лет - немалый срок, ты просто не заметил еще. Или забыл.
– Прости, я...
– Нет, нет, ничего. Так и должно быть, наверное. Это не столь заметно, это... скорее, внутреннее изменение, - она замолчала и продолжила после долгой паузы.
– Вот видишь, я стала ездить в электричке поздним вечером. Одна.
– Ты куда сейчас?
– Домой. Теперь мы с мамой живем за городом. Тут недалеко, осталось три станции. Наш дом по соседству с дорогой, пять минут пешком, - ее глаза затуманились.
– Мама, должно быть, волнуется. Сидит на веранде и ждет. У нас хорошо слышны проходящие поезда. Мама научилась их легко различать: скорый это, товарняк или пригородная электричка, - при этих словах она окинула взглядом вагон, как бы показывая мне наглядный пример.
– В это время года поезда ходят редко, долго стоит тишина...
Она замолчала. Не то, чтобы неожиданно, но я все ждал каких-то недоговоренных ею слов.
– А почему так поздно? Работа?
Она покачала головой и снова подтвердила:
– Нет. Я... из гостей. От друга, - последнее слово она произнесла едва слышным шепотом.
– И не осталась.... Прости.
– Нет, я и не могла остаться. Мама будет переживать. После того случая, она.... Ох, да ты не знаешь....
Она закрыла рукою рот, словно боялась рассказать ненароком мне о нем.
– Какого случая?
– Кроме того, он сам... не может, чтобы я осталась. Э-это личное, так просто не объяснить, - ее взгляд испуганно вцепился в меня, глаза сделались круглыми.
– Но он всегда провожает меня до вокзала. И... и... всегда. А потом звонит... или я звоню ему. Что все в порядке... Он тоже волнуется. Очень волнуется, когда расстается со мной.
Ее глаза округлились совершенно, пальцы стали комкать и рвать неподдающийся носовой платок, каким-то образом вновь очутившийся в ее руках. Она задышала часто-часто и затем вымолвила, задохнувшись:
– Он любит меня, - и скороговоркой: - И я тоже очень люблю его. Э-это не объяснить... ты просто... мы не виделись шесть лет, ты не поймешь всего. И потом... мы же с тобой... между нами.... Тебе надо все сначала... все заново....
Она произнесла еще раз слово "непонятно" и замолчала. Напряжение, пульсирующее в глазах, покидало ее, она тихонько всхлипнула, но справилась с собой и, повернувшись, стала смотреть в окно.
– Мы и в самом деле долго не виделись, - осторожно, как можно мягче начал я. Она вздрогнула.
– Мы уже другие...
– Чужие, - эхом повторила она.
– Нет, я не...
– Не то, что раньше. Тогда... в институте.... Все правильно, - я хотел возразить, но она покачала головой и продолжила.
– Все так и должно быть, я понимаю. Я сама это поняла. Не сразу, конечно, но, правда, поняла. Ведь одно дело - учеба и все такое, а другое, совсем другое - свой собственный выбор, серьезный выбор, не зависящий от окружающих... от обстоятельств... от места....
И теперь я сама выбрала, понимаешь? Вот так, почти наудачу, выбрала. Когда уже другого.... Нет, это неважно.
Мы долго молчали. Поезд остановился на пустынном полустанке, постоял и снова тронулся в путь. А мы все молчали и смотрели в непроглядную темень за окном.
– Мне тридцать лет, - тихо сказала она.
– И у меня должен быть выбор. Я знаю, как мама волнуется, когда я вот так сильно задерживаюсь... я не должна этого делать... конечно, не должна, - и едва слышно: - Но ведь я не могу без него. Что поделать, если он не может оставить меня у себя дома.
И - одними губами:
– Навсегда.