Чтение онлайн

Других детей тоже наказывали. Всех моих друзей время от времени поколачивали родители. Но не каждую неделю, и связывали далеко не всех, как это бывало со мной. Меня наказывали гораздо чаще, чем Махада. И все же Хавейе доставалось больше всех.

Но сестра будто бы не чувствовала боли. Она терпела самые страшные побои, на которые только была способна мама, и все равно отказывалась уступить, только громко кричала, казалось, она наполнена яростью, страшнее материнской. Хавейя принципиально не занималась домашним хозяйством, и со временем бить ее становилось все сложнее.

В конце семестра нам выдавали табели. У Хавейи и Махада всегда были отличные оценки, а когда мама смотрела на мои отметки, то говорила только: «У меня трое детей, и один из них отсталый». Это было несправедливо. Действительно, я училась хуже, чем Махад и Хавейя, но у меня было столько работы по дому, что я не всегда успевала подготовиться к урокам. Но я знала, что если пожалуюсь, то мама не пустит меня больше в школу.

Теперь Махад стал единственным мужчиной в доме. Как ни странно, мне кажется, он испытал облегчение, когда отец уехал. Абех никогда не одобрял его лень и издевательства над нами. Если мы не хотели выполнить то, что было нужно Махаду, он делал нам так больно, что даже стойкой Хавейе приходилось подчиниться. Мама никогда не вмешивалась в наши конфликты, а если что – всегда была на стороне Махада.

Брату было почти пятнадцать, и он, как мальчик, мог особо не соблюдать мамины требования. Махад должен был приходить домой из школы в пятницу вечером, но иногда возвращался глубоко за полночь, открыв для себя уличные соблазны. Если мама кричала на него, он просто не обращал внимания. Если она била его, то он уходил из дома. Когда мама повесила замок на ворота, он стал перелезать через ограду. Махад намазывал на волосы гель, пока не становился похож на Лайонела Ричи, и слушал песни Майкла Джексона на кассетном магнитофоне, который сумел где-то раздобыть. Мама называла это «дьявольской музыкой» и выкидывала кассеты в окно.

Часто Махад шатался по улицам с кенийскими парнями, а потом возвращался домой, пропахнув одеколоном и сигаретным дымом. Когда брата долго не было, мы с мамой отправлялись его искать. Мама жаловалась на отвратительный запах сукумавики и пива, но мы шли дальше, от одного соседского дома к другому. На столах у родителей-кенийцев стояли большие стеклянные кружки с пивом, и они всегда предлагали маме выпить с ними. «Я мусульманка», – возмущалась мама и принималась их отчитывать. Повеселевшие отцы приятелей Махада обычно смеялись над ней и говорили что-то вроде: «Пусть ваш сын погуляет, он сам как-нибудь разберется». Тогда мама молча выходила вон, а мне приходилось краснеть из-за ее грубости.

Такие походы были долгими и бессмысленными: искать Махада было все равно что бродить по пустыне за одним верблюдом. Но если бы я отказалась идти на поиски, объяснив, что моя домашняя работа важнее, то была бы наказана.

В четырнадцать лет у меня началась первая менструация, а я даже не знала, что это такое. У меня не было старшей сестры, а мама никогда не обсуждала со мной ничего связанного с сексом. Однажды, когда мне было лет двенадцать, всем девочкам в классе велели спросить дома у мамы, что значит «месяц». Может быть, слово «месяц» в некоторых кенийских племенах означало и «месячные», так что когда они задали этот вопрос дома, то им что-то объяснили. Но когда я спросила маму, что такое «месяц», она только указала на небо и ответила: «Вот он. И если рабы не знают даже этого, зачем тогда тебе ходить в их школу?»

Так что я была озадачена. На следующий день учитель, мужчина, начертил на доске диаграммы и написал несколько слов, после чего одноклассницы стали хихикать. Возможно, там было и слово «менструация», но я точно не помню. Я вообще не понимала, о чем идет речь.

И вот, через два года, я проснулась утром – а у меня по ногам течет кровь. На бедрах не было порезов, и я никак не могла сообразить, в чем дело. Так продолжалось весь день, трусики промокли, а их у меня было немного. Поэтому я быстро сполоснула их и спрятала за бойлером, чтобы просушить. Так продолжалось несколько дней подряд, я перестирала уже все нижнее белье. Мне пришлось надеть еще влажные трусики. Я испугалась – вдруг у меня внутри какая-то рана и я умру? Маме я ничего не сказала, догадываясь, что происходящее является чем-то постыдным, хотя сама не знала почему.

Хавейя вечно шпионила за мной. Она нашла трусики с пятнами и вбежала в гостиную, размахивая ими. Мама закричала на меня:

«Грязная проститутка! Чтоб ты была бесплодна! Чтоб ты заболела раком!» – и стала колотить кулаком. Я убежала и спряталась в ванной.

И тут ко мне зашел Махад. Я буду вечно благодарна ему за то, что он сказал:

– Послушай, Айаан, это нормально. Это будет случаться каждый месяц, потому что ты женщина и можешь забеременеть. – Он протянул мне десять шиллингов: – Вот все, что у меня есть. Иди в магазин и купи там три пачки прокладок. Это маленькие пухлые бумажные полотенца, которые нужно класть в трусики, – они будут впитывать кровь.

– А когда это случилось с тобой и где твои прокладки? – спросила я.

– Со мной такого не происходит, потому что я мужчина, – ответил он.

В тот раз Махад впервые отнесся ко мне как друг и союзник, а не мучитель.

Через несколько дней мама успокоилась – возможно, бабушка поговорила с ней. Мама усадила меня и рассказала, что это женское бремя и теперь мне придется сшивать лоскуты и вкладывать их в трусики, а потом стирать их. Но мне было все равно – у меня были прокладки.

Потом это больше не обсуждалось. В нашем доме разговоры о том, что между ног, были под запретом. Я знала о сексе то, что следовало, и мама знала, что я знаю об этом. Я была сомалийкой, а значит, моя сексуальность принадлежала главе семьи – папе или дядям. Разумеется, я должна была оставаться девственницей до свадьбы, иначе бы навлекла вечный, несмываемый позор на отца и весь наш клан. Место между ног было зашито, и шрам мог раскрыть только мой муж. Не помню, чтобы мама рассказывала мне об этом, но я это твердо знала.

После первых месячных я прочитала в учебнике биологии главу о размножении человека, которую миссис Карим тактично пропустила, и пошла на дополнительные лекции по «уходу за телом», которые районная медсестра читала каждый год. Она объяснила нам, что мы теперь можем забеременеть, рассказала о контрацепции, о матке и эмбрионе. Но не проронила ни слова о том, как сперматозоиды попадают в яйцеклетку. Сказала только, что сперма есть, и все. Это мне не слишком помогло.

Я знала, что секс – это плохо. Порой вечерами, когда мама прочесывала округу в поисках Махада, а я ходила с ней и выслушивала ее бесконечные жалобы на запах сукумавики, мы натыкались на пары, которые занимались любовью в переулках. Там было темно, так что мы замечали их, только когда подходили совсем вплотную. Когда это случалось, мама хватала меня за волосы, утаскивала оттуда и била, как будто это я занималась там сексом.