Неумолимый
Шрифт:
Местность, казалось, изменилась – Уолкер ощущал под ногами уклон, но не мог сказать – в какую сторону идет спуск, пока он не почувствовал, что ветер как будто стал тише. Они, должно быть, спускались вниз или, по крайней мере, что-то обходили. Уолкер продолжал брести за лошадью миссис Лэнсфорд, пока в его затуманенном мозгу не возникла мысль, что если он подойдет слишком быстро, то конь может лягнуть его в живот.
Он держал поводья, намотав их на перчатку, и со всей силой бил рукой об руку, чтобы согреться.
Тут Уолкер споткнулся обо что-то и начал падать. Лошадь издала невнятное ржание, сразу же унесенное ветром, поводья рванули руку; он попытался подняться, стал на одну ногу и вновь повалился вперед, увлекаемый поводьями. Ужас охватил Уолкера: остальные не видят и не слышат его и пойдут дальше, а он будет волочиться по земле, пока не замерзнет до смерти. Ноги подкашивались, но наконец ему удалось кое-как подняться и, шатаясь, сделать несколько шагов вперед; Уолкер нащупал седло, уцепился за луку и позволил лошади тащить себя некоторое время, жадно вдыхая ледяной воздух и приходя в себя после охватившей его паники.
Ветер бушевал и выл, молотя его, словно кулаками. Уолкер подобрался к лошадиной голове, крепко держась за поводья, поскольку понимал, что, если он еще раз упадет, ему уже не подняться.
Сапоги скользили: пушистый рыхлый снег на слое опавших сосновых игл не давал опоры ногам. Гул ветра громом отдавался в ушах. Уолкер узнал сейчас, каково приходится слепым. В руки и ноги словно втыкались сотни игл. Уши нестерпимо болели; он потратил немало времени, неуклюже обвязываясь шарфом: продевая его под шапку, пряча подбородок, запихивая концы в куртку и заматывая горло.
Это было безумие. У любого животного хватило бы ума найти убежище и спрятаться в нем от такого бурана.
Он потерял всякое представление о времени, чувствуя лишь полное отупение и смертельную усталость. Тут уклон под ногами вновь изменился, уже в пятый раз, и ветер чуть не сбил Уолкера с ног. В ушах шумело, Уолкер заткнул рот платком и дышал через него, но ткань начинала леденеть. Одной рукой он прикрывал нос. Пальцев он уже не чувствовал.
Он почти уперся в круп гнедой лошади и остановился, ожидая, когда та двинется дальше, но этого не последовало. Кавалькада стояла на месте. Что-то не так. Майор – неужели он упал? Нет, только не Харгит – никакая сила не смогла бы сбить Харгита с ног!
Веревка вдруг дернулась. Уолкер повернулся, испуганный, сбитый с толку, но в дюйме от его уха прозвучал голос Бараклоу:
– Мы пришли. Иди по веревке. Там есть место для лошадей.
Бараклоу стал пробираться дальше вдоль веревки, отыскивая Барта.
Гнедая пошла вперед, Уолкер взял свою лошадь под уздцы и на ощупь двинулся за ней. Вскоре пальцы его наткнулись на какое-то препятствие, он пошарил кругом и, найдя дверной проем, ввел свою лошадь внутрь, подальше от леденящего ветра.
Уолкер не слышал, как захлопнулась дверь, но рев ветра внезапно утих. Холодный воздух вокруг был неподвижен. Чей-то голос – несомненно майора, но больно уж хриплый – произнес:
– Всем стоять и не двигаться!
Через мгновение Уолкер услышал щелчок зажигалки Бараклоу и увидел, как она выплюнула язычок пламени, похожий на крохотный костерок.
Они стояли в каком-то помещении с земляным полом. Барт протянул руку к полкам, висевшим на стене, и достал длинную картонную коробку.
– Свечи.
Пламя перекочевало с зажигалки на полдюжины свечей, которые Бараклоу и Барт воткнули в перекрестья стропил.
– Взгляни – ты сможешь раскочегарить эту печку, Стив?
Это была старая пузатая печь на ножках, с черной каминной трубой, выведенной вверх по стене. За ней в углу высился штабель наколотых дров.
Уолкер схватился рукой за седло и повис на лошади.
– Следи за свечами. Еще не хватало нам спалить дом.
Барт, повинуясь приказу, отправился в обход. Миссис Лэнсфорд стояла, опустив голову и проводя пальцами по волосам, пыталась извлечь из них льдинки. Хэнратти и Бараклоу разожгли печку и уселись подле нее. Ветер бил в стены и завывал снаружи. Ледышки свисали с боков и бабок лошадей, шерсть их заиндевела, в хвостах застряли комья снега.
Все и вся начало оттаивать, запахло сыростью. Дыхание из лошадиных ноздрей больше уже не превращалось в пар. Уолкер стащил перчатки и протянул ладони к печке. Он следил, как майор пробрался между лошадей к подножию лестницы, поднимавшейся по боковой стене к люку в потолке. Это и было, наверное, лесничество, а лестница вела к наблюдательной вышке.
– Стив! – окликнул майор.
– Ладно. Я проверю, что там.
Бараклоу даже не снял пока верхней одежды. Он подошел, взобрался по лестнице и толкнул дверь люка. Порыв ветра тут же задул все свечи, но Бараклоу произнес умиротворяюще:
– Ладно, ладно. Сейчас закрою.
Ветер гулял по всему помещению, что могло означать одно – крышка люка откинута совсем. Затем ее вновь захлопнули, и Уолкер подумал, что Бараклоу пробрался в люк, но, к своему удивлению, услышал его голос:
– Забудь о вышке. Если лесники тут и бывают, они не поднимались по этой лестнице вот уже черт знает сколько времени.
– Тогда слезай, – отозвался майор.
Барт прошелся по комнате, зажигая свечи. Майор подошел к печке и начал стаскивать куртку.
– Снимайте обувь и ставьте к печке! Хэнратти, приготовь нам поесть. Мы можем не только подкрепиться, но и поспать. Сержант, тебе первым стоять на часах. Будьте все готовы по-быстрому собраться и уходить отсюда тотчас же, как только ветер стихнет!
Уолкер проснулся – и первое, что он почувствовал, была ноющая боль во всех суставах. Долгая поездка в седле давала о себе знать. И ему все еще было холодно. На смену мертвящему оцепенению пришел мучительный озноб, от которого стучали зубы.