Чтение онлайн

Хабаров замолчал, пощелкал пальцами, прищурился. Мысли его были далеко за пределами больницы.

— Боюсь, Елена Малаховец, — осторожно сказала Анна Мироновна, — тебе не поможет.

— Скорей всего, не поможет. Вот мне бы да талант Джимми Коллинза! Помнишь, до войны еще выходила книга «Летчик-испытатель»?

— Как не помнить, ты ее под подушку прятал! Кажется, там предисловие Чкалова было?

— Только Коллинз писал в расчете на широкую публику, старался поразить читателя фактом, заострить ситуацию и неожиданно повернуть события, а я хочу адресоваться к профессиональным летчикам. Ребят голым фактом не удивишь, да их удивлять и не надо. Помочь оценить факт, всесторонне его исследовать, проиграть возможные решения и наметить путь к лучшему — вот что должно быть в книге. Только без занудства! — И, казалось бы, без всякой связи со всем предыдущим Виктор Михайлович спросил: — Ты мне поможешь, мам?

— В чем, Витя? В чем я могу тебе помочь?

— Для начала поедешь в «командировку». В город. Возьмешь в библиотеке кое-какие книги. Названия я напишу. Это первое. Второе — свяжешься с Левкой Рабиновичем. Хорошо бы его вытянуть сюда на денек, но, если это окажется почему-нибудь невозможным, пусть черкнет свои соображения и возражения. Я ему письмецо накатаю. Хорошо бы еще спросить у Алексея Алексеевича, что в его библиотеке есть старинного. Когда-то он собирал всякие редкости из истории авиации. Я, между прочим, подозреваю, что в истории далеко не все устарело. Это три…

Уезжать матери не хотелось. Конечно, она понимала, что ее постоянное присутствие в больнице вовсе не обязательно, но просто сидеть здесь, рядом с Витей, Анне Мироновне было спокойнее.

— Все равно в город тебе ехать надо.

— Почему все равно?

— Двадцать пятого у Андрюшки день рождения. Кто-то из нас должен представительствовать: раз не могу я, значит, ты. И вообще тебе пора уже поспать в собственной постели, отдохнуть от больничной обстановки. Еще надо попросить Рубцова подготовить машину к техосмотру и сгонять в ГАИ. Доверенность я напишу, Вартенесян заверит. Ну как — согласна?

— У меня такое впечатление, что ты хочешь отправить меня сегодня.

— Сегодня? Нет! По-моему, никакой спешки разводить не надо. Вполне можно ехать завтра, если хочешь, даже послезавтра. Кстати, когда увидишь Киру, выясни, не отпустит ли она на лето Андрюшку к нам? Летом у меня будет время с ним позаниматься, и условия не хуже, чем на любой даче: лес рядом, река и все такое… Соскучился я без Андрюшки. И мужику отцовская рука нужна. Как-нибудь поделикатней намекни, что Андрюшкино пребывание у нас ни в какой степени на Кирином бюджете не отразится.

— Витя! Этого говорить как раз и не следует…

— Но, мама, я же понимаю…

— Ничего ты не понимаешь. Не мне ей этого говорить не следует, а тебе так — про Киру! Я никогда в ваши семейные дела не вмешивалась и вмешиваться не собираюсь, но тут скажу: Кира — порядочный и некорыстный человек. Не живешь с ней — не живи. Но порочить не смей. Я этого слушать не желаю.

Виктор Михайлович смутился. Он ждал: раньше или позже мать выскажется по поводу его семейных неурядиц, но никак не думал, что разговор этот возникнет здесь, в больнице. И столь резких слов он тоже не предполагал услышать…

— Однако ты больно бьешь, мама.

— Люблю сильно, потому и бью крепко…

— Лежачего?

— Не прибедняйся. Хоть ты пока в кровати еще, но уже не лежачий, Витя.

Он поправлялся. С каждым днем дела его шли все лучше и лучше, заметно лучше. И короче становились записи в истории болезни, торопливей; нет, не небрежней, а малозначительней. И все отчетливей звучал в них невидимый подтекст: «Полагается записывать — пишу, но вообще-то теперь слова мои не имеют никакого значения…»

Медленно, осторожно, прислушиваясь к собственному телу, Хабаров начал подтягиваться на балканской раме. Сначала было боязно, казалось — вот сейчас, сию минуту что-то треснет, сдвинется внутри, и тогда все начнется сначала: боли, неподвижность, неопределенность. Его раздражала слабость. И все-таки, все-таки это было здорово: он мог двигаться.

Тамаре приходилось постоянно останавливать его:

— Виктор Михайлович, миленький, не надо так много сразу, не перегружайтесь, потерпите. Он сердился, но добродушно:

— И что ты все время повторяешь одно и то же: потерпите, потерпите! Придумала бы чего-нибудь пооригинальнее, а то, как попугай. Ты учти — попугай хоть и разговорчивая птица, но летает невысоко…

Тамара обижалась на попугая, потом они мирились, и все начиналось сначала.

Натягавшись резинового бинта, помучив себя на балканской раме, Хабаров придвигал пюпитр и подолгу писал на самодельных карточках: он нарвал целую стопку прямоугольных клетчатых листочков, переполовинив школьные тетрадки. Своими заметками он занимался теперь часами — перекладывал, сортировал, группировал по одному ему известным признакам.

На голубоватых клетчатых листках Виктор Михайлович записывал мысли для книги. Иногда это были очень короткие заметки — всего в строчку длиной, а иногда и более пространные рассуждения.

Хабаров писал:

Великую, даже величайшую силу в человеческой жизни имеет колея, и, пожалуй, нет ничего труднее, чем попадать в ее борозды и выскакивать из них.

Писал и думал о том, что летчики, приступающие к работе испытателей, приходят, как правило, из строевых частей военной авиации, где постоянно летают на каком-то одном, определенном типе самолета, привыкают к этой, машине, сживаются с ее недостатками (любая машина, как и любой человек, имеет недостатки), перестают замечать и ее сильные стороны. Для строевого летчика такое полное слияние с самолетом — достоинство, для испытателя — опасный недостаток.