Нет
Шрифт:
— Желаете повторить?
— Горючего мало.
— Прикажете опробовать сто метров? На один заходик керосина хватит.
— Не надо. Садитесь…
Услыхав эту историю, Княгинин распустил улыбку во все лицо и раз пять повторил:
— Ай, молодец, ай, молодец! Не боится, видно, ни тюрьмы, ни сумы, ни опалы, ни войны. — И запомнил фамилию — Хабаров. Потом они познакомились.
Павел Семенович нажал на кнопку звонка. Вошла Марина.
— Мариночка, пожалуйста, перепечатайте текст записи с магнитофона — тот кусок, где Плотников сообщает о состоянии Хабарова, — и дайте сюда. — Увидев настороженное лицо Марины, ее безмолвный вопрос, объяснил: — Побился Хабаров, жестоко побился. Надо организовать консилиум. Я обещал.
Марина молча смотрела на шефа.
— Ну какого черта вы уставились на меня, как овца? Жив он, жив, понимаете! Дайте сюда диагноз и все прочие медицинские штуки, буду звонить министру…
К вечеру стало известно, что на шестую точку полетят травматолог, доктор медицинских наук, профессор, генерал-лейтенант Барковский, гематолог, кандидат медицинских наук Филиппов, и терапевт, доктор медицинских наук полковник Носенко. Бригаду Княгинин собрал наивысшего уровня — медицинский Олимп. Машину для полета выделила самая популярная вертолетная фирма, назначив командиром экипажа шеф-пилота Агаянца.
В девятом часу о предстоящем полете поставили в известность шестую точку, а через четверть часа сведения поступили к Вартенесяну.
Когда Сурен Тигранович сказал:
— Завтра принимаем гостей, Клавдия. Консилиум летит, — Клавдия Георгиевна ждала, что вот-вот сорвется буря, но бури не последовало. — У профессора Барковского я учился во втором мэдэ. Представляешь, сколько ему лет? Наверное, девяносто! И согласился лэтэть на этой чертовщине бэз крыльев. Маладэц! Статьи Носенко читал. Голова. А вот Филиппова нэ знаю. Ты знаешь?
Филиппова Клавдия Георгиевна тоже не знала.
— Ну ладно, посмотрим, паживем — увидим…
— Все-таки обидно! Мы стараемся, вертимся, ночи не спим, а они, — Клавдия Георгиевна махнула рукой в сторону окна, — ежедневно демонстрируют свое недоверие: сто раз звонят, сто раз спрашивают, сто раз требуют отчета…
— Ва! Звонят, спрашивают, требуют! Бэспокояца, валнуюца, патаму и не дают никому нормально жить. Ничего! Барковский, я тебе скажу по секрэту, может быть, один на весь Советский Союз дэло знает. Пэрэд ним не стыдно отчитаться, его не стыдно послушать! Ни в коем случае не стыдно…
На другой день консультанты не прилетели. Шестая точка была до вечера закрыта густым, непроницаемым туманом.
А Хабаров чувствовал себя плохо.
Температура держалась около тридцати девяти. Временами он впадал в забытье и громко бредил. Весь день от постели Виктора Михайловича не отходили Тамара и Анна Мироновна, то и дело в палату наведывались Клавдия Георгиевна и Вартенесян.
Вечером Вартенесян увел Анну Мироновну к себе. Ужинать. Она сопротивлялась, но Сурен Тигранович настоял:
— Надо кушать, что ты говоришь: не хочу! Несерьезный разговор. Клавдия Георгиевна с твоим Витей посидит, Тамара посидит. Мы покушаем, придем. Если тебе плохо будэт, какая ему от этого польза? Никакой…
В длинной тусклой комнате главврача стояли старый, облезлый шкаф, широченная тахта, сооруженная из двуспального пружинного матраца, покрытая дорогим темно-вишневым ковром, два стола — письменный и обеденный; всю поперечную короткую стену занимали самодельные стеллажи, набитые книгами.
— Люблю свою берлогу, — говорил Сурен Тигранович, добросовестно разыгрывая роль гостеприимного хозяина. — Сейчас посмотрим, какой ужин у нас будет…
Они ели разогретые на электрической плитке блинчики, запивали крепким, хорошим чаем. Впрочем, Анна Мироновна почти не замечала, чем угощал ее Вартенесян. А он, великолепно понимая состояние матери, говорил, рассказывал, отвлекал ее…
— После войны я со всей армянской родней катэгорически рассорился. Ты Лизу помнишь? Нэ помнишь, навэрное, — хирургическая сэстра такая была. Я с ней вэрнулся. Мои — ни в какую! Не принимают! Трудно было и ей, и мне. Им тоже, надо думать, трудно было. Я помучился нэмного, плюнул на все, уехал с Лизой в Воронеж. В науку ударился. Работал, как сто чертей, защитился, Лизу заставил в мэдинститут паступить. Наладилась жизнь. Все хорошо — год хорошо, два хорошо, а потом — плохо.
Понимаешь, у Лизы муж был. Пропавший бэз вести муж. Так пять лэт было. Она не хотела с ним развод оформлять. Считала, нэблагородно с пропавшим бэз вести разводиться. А он нашелся. Вэрнулся. Полный инвалид. Что делать? Лиза мучилась, плакала, мэста себе не находила… Это рассказать нэвозможно…
Тэперь я думаю: какая история банальная — два и одна, знаменитый драматургический трэугольник. А тогда с ума сходил!. Стреляться хотел. Пистолета не было. Она к нему в Лэнинград уехала. Я — сюда.
Мэня домой, в Ереван, звали, в Москву второй мэд приглашал, никуда не поехал. Теперь привык тут. И Клавдия появилась. Тоже, я тебе скажу, невеселая судьба у нее в личном плане… Стали у нас отношения налаживаться, какая-то скотина анонимку написала… Аморальное повэдение, использование служэбного палажения и так далее и тому надобное — шесть страниц! Думал, снимут. Нэ сняли. Выговор повэсили и на том, слава богу, успокоились…
Рассказ Сурена Тиграновича перебил резкий телефонный звонок междугородной.
— Опять! — сказал Вартенесян и, недовольно дожевывая блинчик, поднял трубку. — Слушаю.
— Больница?
— Да-да, больница!
— Кто говорит?
— Кто нужен?
— Начальство какое-нибудь есть?
— Начальство? Главный врач подойдет?
— Подойдет.
— Главный врач слушает.
— Здравствуйте, товарищ главный. Механик Рубцов с вами говорит.
— Очень приятно, механик…
— У вас находится полковник Хабаров. Так вот, я хотел узнать…
— Как себя чувствует полковник? Да? Дарагой механик, это уже нэвазможно делается — отвечать сто двадцать пять раз в день, как чувствует себя полковник. Мы человека лэчим, понимаешь, лэчим, а такое дело в пять минут нэ делается…