Нет
Шрифт:
Збарский слушал молча.
— А теперь прочитай мое заключение. Это черновик, — и Хабаров протянул Збарскому лист.
После обычных вступительных фраз в заключении было сказано:
«1. Причиной возникновения тряски считаю нарушение регулировки тяг тормозных щитков, возникающее в эксплуатации.
2. Выключение двигателя заметно усугубляет положение, изменяя характер тряски — делает ее резче, апериодичней и острее по амплитуде.
3. Расположение ручки пожарного крана на полу, в непосредственной близости от упора правой ноги крайне неудачно. При сильной тряске возможно непредвиденное перекрытие крана ногой, что повлечет за собой остановку двигателя.
Вывод: необходима конструктивная доработка тормозных щитков и тщательный контроль за состоянием тяг в эксплуатации. Ручку пожарного крана следует с пола перенести на бортовую панель.
Збарский дочитал бумагу до конца и, глядя в окно, сказал:
— Спасибо, Витя. От лишних неприятностей, возможно, ты меня и прикроешь, — он постучал пальцем по бумаге, — но… Старею, и тут ничего не сделаешь. Видно, надо кончать с истребителями. Пора. — Он встал и, нагнув голову, быстро вышел из комнаты.
И был у Хабарова еще один разговор — с начальником Центра. Генерал прочитал заключение Хабарова, снял очки и спросил:
— Все?
— Все.
— Оправдываете Збарского?
— Вы требовали от меня установить истину, а не судить Збарского. Истину, мне кажется, удалось найти…
— А осуждать товарища не хотите? Предоставляете эту малоприятную возможность начальству?
— Я не следователь, — сказал Хабаров, — не обижайтесь.
— Да, конечно. Может быть, вы и правы. Но мне-то что со Збарским делать?
— Переведите его к Игнатьеву. На больших кораблях он еще спокойненько лет десять пролетает.
Глава десятая
Выше, выше, выше… дальше некуда, дальше не вытягивает двигатель.
Небо над головой делается совсем фиолетовым, густым-густым, и облака, и грозы, и вообще всякая погода остаются далеко внизу, под ногами. А здесь адский мороз, бесконечная пустота и фиолетовое свечение. Все. Это потолок крылатой машины. И небо, которое лежит выше, принадлежит уже ракетам, оно — преддверие космоса.
Вот здесь, на потолке, на самой вершине, вспомни тех, чьи руки вознесли тебя над миром. Они, эти руки, остались там, на Земле, но и здесь ты в их власти: ослабни заклепка, нарушься герметичность кабины — и фиолетовое небо ворвется в кабину, и, прежде чем ты успеешь понять, что же случилось, закипит кровь в сосудах, остановится сердце…
Так пусть же будут благословенны руки, отправляющие нас на высоту, пусть никогда не устают и никогда не ошибаются.
Телефоны на столе начлета были отрегулированы так, что аппараты не звонили, а только хрипели и щелкали. Кравцов совершенно не переносил резких звонков, особенно неожиданных. Звонки действовали Федору Павловичу на нервы, пугали этого далеко не робкого человека. Кстати, и дома над входной дверью у Федора Павловича висел не обычный, как у всех людей, звонок, а гудок — басовитый, мелодичный и тоже приглушенный.
Начлет сидел за просторным письменным столом и, морщась, вздыхая и хмурясь, читал американский авиационно-технический журнал. Читать по-английски ему было трудно, приходилось то и дело заглядывать в словарь и постоянным усилием воли удерживать себя в кресле. Но он не сдавался. Можно было, конечно, вызвать референта-переводчика и поручить обзор номера ему, но Кравцов предпочитал биться в одиночку: Дороже информации, которую он рассчитывал почерпнуть из журнала, было давно укрепившееся и тщательно оберегаемое реноме: наш начлет — будь здоров, сам за иностранной литературой следит!
В коротенькой заметке сообщалось, что на американском испытательном аэродроме Эдвардс начаты полеты на экспериментальном истребителе, способном отрываться от земли без разбега. Вел испытания полковник Рой. Начлет подумал: «Тоже торопятся…» Он уже готов был мысленно переключиться на программу, порученную полковнику Хабарову, но не позволил себе отвлечься и снова уткнулся в журнал.
И тут щелкнул и неожиданно резко зазвонил стоявший чуть поодаль от своих собратьев белый городской аппарат. Кравцов вздрогнул, отнюдь не по-английски выругался и торопливо поднял трубку.
— Слушаю, — сказал начлет и подтянулся. Он был готов к какой-то неизвестной еще, но неизбежной — в этом он нисколько не сомневался — неприятности.
— Почтовый ящик шесть тысяч шестьсот семьдесят?
— Да. Слушаю.
— Товарища Кравцова прошу.
— Слушаю.
— Товарищ Кравцов, с вами говорит дежурный по городскому отделу милиции майор Зыкин. Вы могли бы опознать вашего сотрудника Виктора Михайловича Хабарова?
— Опознать? А что случилось, товарищ майор?
— Весьма желательно, чтобы вы заехали к нам непосредственно в настоящее время…
— Еду. Сейчас же еду. Вы только скажите, что с ним.
— Мы ждем вас, товарищ Кравцов.
Начлет с ненавистью взглянул на телефонный аппарат, в котором уже раздавались короткие гудки, положил трубку и быстро вышел из кабинета.
Минут через десять он входил в комнату дежурного по городскому отделу милиции.
Майор Зыкин, полный, невыспавшийся мужчина, встретил начлета сдержанно. Кивнул — это, видимо, должно было означать «здравствуйте», попросил предъявить документ, удостоверяющий личность, и долго сравнивал фотографию с оригиналом. Потом мрачно сказал: — Посидите пока.
В плохо освещенном душном помещении дежурного по городу Кравцов сразу же почувствовал себя крайне неуверенно, как-то неуютно и одиноко. Он сидел молча. Злился и никак не мог сообразить, на чем бы сорвать копившееся в нем душное, какое-то унизительное озлобление.
Майор, пошелестев бумагами, подвигав ящиками письменного стола, приказал наконец дежурному милиционеру:
— Введите задержанного.
Хабаров вошел в дежурку очень спокойно, нисколько не спеша. На Викторе Михайловиче были синие тренировочные брюки, старая клетчатая рубашка. Кравцов заметил: лицо у Хабарова помятое, как после бессонной ночи. Виктор Михайлович усмехался — сдержанно и независимо. Кравцов не любил этой его усмешки. Хабаров поклонился начлету и в упор уставился на майора.