Чтение онлайн

А я премию получил, братец мой! За «Гуся», напечатанного в «Новом мире». Премия приличная. Ася Гремицкая сулилась описать мне все события, но, видно, вконец забегалась со своими трудами да с моими торжествами [деньги в счёт премии были получены уже после кончины Виктора Петровича. Но ещё при жизни театр-студия Олега Табакова за этот же рассказ наградил Астафьева премией «За великую любовь к людям». — Сост.].

Очень жаль Валентина [Распутина. — Сост.]. Ему как-то трудно всегда давалась и даётся жизнь, и вот старость подкатывает с такими бедами. Я тоже стал совсем плохо видеть, читаю — глаза слезятся, и понимаю, какая это беда, потеря зрения для человека вообще, а для человека пишущего — тем более.

Ну, дай Бог тебе всего хорошего, главное, здоровья. Кланяюсь, обнимаю. Виктор Петрович

19 апреля 2001 г.

Красноярск

(С.Н.Асламовой)

Дорогая Светлана!

Получил «Сибирячок» и твоё пространное письмо, сам же пишу коротенько, что-то совсем меня замотали больницы да болезни. Вот завтра поеду на обширное обследование после месячного пребывания в больнице. Ничего не пишу, да и охоты нет. посылаю вот тебе обрывки из отрывков, написанных прошлым летом, может, чего и сгодится.

Журнал «Сибирячок» держится бодро, он именно то, что нужно малым детям, о которых, как и об остальных, никто не думает и не заботится.

Ох, какое это тяжкое дело быть беспризорным. Не дай Бог познать эту горькую долю, полную неприкаянности, постоянного гнетущего чувства одиночества, покинутости. Только щенята, выброшенные на улицу, ощущают это полностью. Если б наше общество, породившее такое беспредельное сиротство, исправилось и прибрало беспризорных детей, многое Господь простил бы нам. А так, среди многих тяжких грехов, мы не избудем и этот. И ещё матери-одиночки, неслыханное горе наше и позор, и ещё эти девчонки, на ходу, под кустом иль под лестницей поимевшие грех и не понимающие, что с ними произошло, выкидывающие плод блуда и греха на помойку, — это-то как избыть, как отмолить?

И я боюсь, что с твоим уходом «Сибирячок», если ты не найдёшь на замену такую же сумасшедшую бабу иль мужика, скоропостижно скончается.

Были у меня тут по осени люди из «Мурзилки», и у них дело едва держится, а в провинции, глухой и болтливой, кому нужны добрые дела?

Ну, держись, пока можешь. На будущий год увидимся, придёт черёд четвёртых литературных чтений в провинции.

Рад, что у парня твоего всё хорошо в армии, а то ведь сейчас и им-то беспросветно, душно и одиноко.

Во, блин, боролись за свободу, получили её сверху, а она не наша, не нами добытая и оскалилась, аки вольный голодный зверь. Ну, никто как Бог, может он нам выдал последнее испытание на живучесть и право именоваться человеком. Кланяюсь, целую. Виктор Петрович

15 июля 2001 г.

Красноярск

(М.И.Айнбиндер)

Уважаемая Мириам!

Не гневайтесь на меня. Учусь писать после тяжёлого инсульта. [21 апреля у Виктора Петровича случился инсульт. — Сост.]. Книгу прочитал сразу же с восторгом и гордостью за Васю [речь идёт о книге писем В. Емельяненко к Мириам Айнбиндер «Письма к Ней». — Сост.]. Хотел сразу же написать Вам и попросить нынешний адрес Васи, но болезни одна за другой и работа над последней книгой не оставили мне времени. Книгу сделал, и вот инсульт. Учусь всему — есть, ходить в нужные места. Возвращается память и язык. Книгу выслать не могу, она в деревне, где я не был с прошлого лета, и когда попаду...

Одна обида, что Вы, как советский простой обыватель, упрекнули меня Толстым, у которого был секретарь, поместье, деньги на житьё и полный дом челяди.

Больше писать не могу. Ещё раз простите. Поклон Васе, которого я любил и прежде, а теперь преклоняюсь перед ним. В. Астафьев

31 сентября 2001

Красноярск

(И.Н.Гергелю)

Дорогой Ваня!

В конце апреля у меня случился инсульт, отнялась вся левая половина, сел слух, ослабло зрение. Сейчас я снова начинаю учиться жить, и писать тоже. Оттого я так давно тебе не писал. До конца я так и не восстановлюсь... Бывал на крике отчаяния, если б водился дома пистолет, оборвал бы все эти мучения, ведь жить-то не могу — мысль опережает руку, пробовал диктовать на диктофон, получается чужой текст, ждать, когда восстановится работоспособность, а зачем? В доме более или менее порядок, но это в городе, а в деревне я так за лето и не побывал, без деревни жить не могу, да и не хочу. Вот такие мои дела, брат. Книга, которую я тебе посылаю [сборник рассказов и затесей «Пролётный гусь». — Сост.], взяла мои последние силы, от неё и слёг.

У меня внук остался без работы, внучка учится в техникуме второй год на одном курсе. Кормлю и их, куда денешь, или книги переиздать — хоть немного, но всё ещё платят. Лекарства дорогие, вот беда. Ну пока, целую Вас всех. Вечно Ваш — Виктор. Прощай, однако

14 октября 2001 г.

Красноярск

(А.Ф.Гремицкой)

Дорогая Ася!

Прости, что с большой задержкой отправляю тебе предисловие к «Последнему поклону». Худой я стал работник, учусь заново писать, каждая строка даётся с большим напряжением, но всё же помаленьку налаживаюсь, обещают через год вернуть меня в строй — прошло полгода [Виктор Петрович уже практически был прикован к постели, и предисловие (уместившееся на одну страничку) к переизданию самой своей любимой книги «Последний поклон» стало и последней страницей его творчества. — Сост.].

В ноябре я уйду в больницу на реабилитацию, говорят, там творят чудеса, поживём — увидим, а пока надвигается зима и дай Бог сё перемочь. Твой Виктор Петрович

29 ноября, в 5 часов утра Виктор Петрович умер в своей красноярской квартире.

Через несколько месяцев после похорон Виктора Петровича Мария Семёновна попросила меня приехать в Красноярск, чтобы помочь с архивом. Несколько дней кряду мы разбирали и перекладывали многочисленные семейные фотоальбомы, папки с оригиналами рукописей, читательскими письмами, теперь, за жизненной чертой писателя, требующие другого порядка и расположения на полках семейного архива. Тогда-то Мария Семёновна и показала мне эти листочки, написанные Виктором Петровичем в разные годы ещё задолго до своего ухода. Это были его завещания и распоряжения близким и друзьям на случай смерти, может, и внезапной, ведь тяжкие недуги сопровождали его многие годы нелёгкой жизни.

Работая над составлением этой книги, я поначалу хотел поставить их в хронологическую цепочку эпистолярного повествования, но думаю, что поступаю правильно, выводя эти тексты за пределы времени земной жизни Виктора Петровича, потому как любое завещание открывается после ухода написавшего его.

Все эти тексты даются по времени их написания.

Г. Сапронов

1987 г.

Дорогая Марья Семёновна!

Андрей! Ирина! (нет уже Иры!*) Поля! Таня! Витя! Женечка! Ольга! Арсений! Анатолий!