Несбывшееся

Грэхем даже не мечтал о том, что отопрёт дверь в бесчисленные незнаемые миры.

Возможности, которые открывал эксперимент, он осознал не сразу — Грэхем не принадлежал к учёным, жаждущим сенсаций. Он был терпеливым психологом и изучал влияние определённой разновидности слабых электромагнитных вибраций на сознание.

Седеющий, усталый, сутулый мужчина сорока лет, он месяцами подвергал животных воздействию своего луча. И однажды вдруг понял, какой необычайный потенциал таит в себе этот луч.

Грэхем сказал Харкеру, молодому физиологу, своему лучшему другу из Нью-Йоркского фонда научных исследований:

— При помощи этого луча я мог бы войти в другой мир!

Харкер с недоумением, но пристально изучал собранный Грэхемом аппарат — неуклюжую штуковину, чуть напоминавшую поисковый прожектор с кварцевой линзой.

— В другой мир? Не понимаю. Я так понял, ты говорил о том. что луч просто выталкивает сознание животного из его тела — каким-то образом.

Грэхем кивнул.

— Именно так. Сознание, как ты знаешь, нематериально.

Это сплетение электрических токов, некий электрический узор, который обитает в мозге, но может быть выдворен оттуда, если воздействовать на него должным образом… Что и делает мой луч. Он выбивает этот электрический узор за пределы мозга, и за пределы трёхмерной вселенной — тоже. Харкер, я уверен, что он выталкивает сознание на одну из других Земель!

Коллега бросил на него совсем уже недоумённый взгляд.

— Другие Земли? О чём ты?

Грэхем объяснил:

— Это базовая теория современной физики: наша Земля — лишь одна из бесчисленных возможных, несбышиихся Земель… Вообрази: метеорит уничтожил на юной Земле первую амёбу. Сегодня в нашем мире не было бы жизни. Вообрази, что Чингиз- хан покорил Европу. Сегодня Европа была бы монгольским континентом… Таковы параллельные миры. Современная физика утверждает, что все эти Земли существуют так же, как существует наша Земля, что всё это — разные ответвления дороги Времени, отделённые от нашего мира внепространственной бездной… Материя не может попасть из одного ответвления в другое, с нашей Земли — на параллельную. Но сознание — не материя. Сознание можно перенести через бездну на какую-нибудь несбывшуюся Землю, если приложить правильную силу. Мой луч, я уверен, делает с сознаниями подопытных животных именно это.

Харкер смотрел на него с недоверием.

— И сознание животного возвращается потом в его тело?

Грэхем кивнул.

— Возвращается, как только вытолкнувший его луч исчезает.

Коллега покачал головой.

— Фантастическая теория! И доказать её невозможно.

— Если в эти несбывшиеся миры перенести сознание человека, — сказал Грэхем задумчиво, — он вспомнит о том, что с ним произошло.

Харкер засмеялся.

— Скажешь тоже! Кто в здравом уме позволит проделать с собой что-то подобное?

— Неужто мир образца 1948 года столь беспечален, — воскликнул Грэхем с горечью в голосе, — что никто не захочет его покинуть?

Этот вопрос терзал его до вечера, когда он наконец запер лабораторию и вышел в морозную зимнюю ночь.

Лязг и дребезг Нью-Йорка, орды усталых, жалких, бодрящихся людей, спешащих домой в холодных ветреных сумерках, небоскрёбы, призрачными замками проступающие во мгле, — всё это как никогда раньше наводило на Грэхема уныние.

Когда он переступил порог дома, крохотная квартирка была темна — такой она встречала его восемь долгих лет. Грэхем уныло протащился по сиротливой комнате и зажёг лампу.

Он просидел в маленькой луже света несколько часов, размышляя об удивительных перспективах своего открытия.

Его мысли снова и снова возвращались к тому, что он сказал Харкеру о возможностях луча.

«Если в эти несбывшиеся миры перенести сознание человека…»

Почему бы тебе не сделать это самому? Не перенестись через пропасть в несбывшиеся миры?

Он был уверен, что у него получится. Луч сделает с ним то же, что делал с животными: вытолкнет его сознание на параллельную Землю.

Почему бы и нет? Разве этот мир, эта Земля настолько к нему добра, что он должен бояться её покинуть?

Грэхем поднял глаза на фотографию, смотревшую на него из полумрака поверх лампы, и сердце зашлось старой болью. В другом мире, на другой Земле Эдит не умерла… или же он её не повстречал, не полюбил, не потерял — и не обречён на серое одиночество до конца своих дней.

Разве боль его жизни — исключение? Он знал, что это не так. Его знакомые по большей части, как говорил Торо, прозябали в тихом отчаянии*, освещаемом лишь редкими золотыми моментами счастья.

Кто не предпочёл бы параллельную Землю этому миру 1948 года? Миру, где миллионы медленно умирают от голода и равнодушия; где большинство пассивно, истощено и обозлено; где на горизонте маячит самая последняя, самая разрушительная война.

Разве любая из множества несбывшихся Земель не лучше измождённого, изборождённого войнами мира, в котором счастливы единицы — и который бездумно шагает к заключительной катастрофе?

Подойдя к окну, Грэхем взглянул на частокол небоскрёбов, словно сбившихся в кучу под покровом гнетущей зимней ночи.

Новое, внезапное волнение пело в его крови, вином растекаясь по жилам.

«Ведь я могу оставить этот мир, уйти в другие миры, на несбывшиеся Земли, где всего этого никогда не было!»

Теперь он знал, что сделает это.

На следующее утро он шёл по лабиринту улиц к лаборатории — и смотрел на Нью-Йорк, как заключённый смотрит на тюрьму, которую вот-вот покинет.

Но когда Грэхем подготавливал излучатель, чтобы испытать луч на самом себе, осторожность вновь умерила его возбуждение.