Чтение онлайн

— Я типографии не арестовываю потому, милостивый государь Евстратий Павлович, что у нас таковых нет, а самому ставить на деньги департамента, чем занимается Кременецкий, дабы получать внеочередные награды, — увольте, не стану.

После этого до крайности неприятного разговора сразу же отправился к начальнику департамента полиции Лопухину:

— Алексей Александрович, допустимо ли, что Медников и его фавориты тратят деньги департамента, помогая революционерам ставить подпольные типографии, а потом, арестовав последних, получают за это награды и звания?

Лопухин тогда мягко успокоил Герасимова, отпустил с миром, намекнув на скорое его повышение по службе; слово сдержал, через месяц дал погоны подполковника.

И вот спустя три года, увидав Герасимова в своем маленьком полутемном кабинетике. Медников сорвался со стула, рассыпался горохом поздравлений": «Может, чего и не так было, но из-за того это, что пень и неученый, а вот верно служить — чего не отнять умею — начальству своему, кем бы оно ни было, предан душою».

— Молодец, — прервал его Герасимов. — Знаю. Только вы ж меня и отучили на слово верить, Евстратий Павлович. Делу верю. Вы по указанию Трепова и министра Дурново кому передаете ежедневные отчеты по секретной агентуре?

— Ну как же Рачковскому! Вашему нонешнему советнику и передаю Александр Васильевич.

— Так вот, отныне вы ему лишь то передавайте что я укажу. А все абсолютно все мне. И — никому больше. Ясно?

— Ну как же не понять, Александр Васильевич?! Все будет исполнено как надобно уже не сомневайтесь.

— Причем запомните: меня террор волнует. Сейчас. В данный конкретный момент. Именно террор.

— Значит, социал-демократов не освещать?

— Господь с вами — усмехнулся Герасимов и не отказал себе в унижающем собеседника — милейший. И социал-демократов освещать и наблюдение за Думой вести и перлюстрировать письма наших аристократов и собирать полнейшую информацию о Милюкове, Гучкове, Дубровине. И все мне на стол. Но главное — террор. А сейчас пораскиньте, милейший, кого бы вы мне назвали как самого опасного человека в терроре?

— Савинков кто же еще? — ответил Медников, глядя на Герасимова влюбленным взглядом.

— Подходов у вас к нему нет?

— У меня? — переспросил тот.

— Не у министра же.

— Ах, если бы, — ответил после некоторой паузы Медников. — Не подкрадешься к такому бесу, осторожен и смел.

В тот же день три филера привезенные Герасимовым из Харькова доложили что Медников отправился поздней ночью к Рачковскому соблюдая при этом все меры предосторожности: трижды проверился; сваливал в проходные дворы видно сильно нервничал.

Заагентуренная Герасимовым кухарка Рачковского всего разговора закадычных друзей не слыхала, но ей запомнилась фраза Рачковского «Знай, за Филипповского ты мне головой ответишь. Он мой. Он мне нужен. А потому — тебе. Если он попадет к Герасимову — не пощажу, я двойной игры не прощаю».

Именно в это время Евно Филиппович Азеф с осторожной подачи Рачковского (через третьи руки, никаких улик или прямых контактов) начал подготовку акта против министра внутренних дел Дурново, который перестал устраивать Трепова поскольку личная разведка столичного диктатора принесла ему на блюдечке подарок: имя человека который был готов взять на себя министерство внутренних дел, чтобы навести в стране жестокий но вполне справедливый порядок, — Петр Аркадьевич Столыпин в отличие от Дурново он имел программу действии во время бунтов не растерялся был готов на волевые решения и не страшился ответственности.

Естественно, наблюдение Герасимова засекло трех «извозчиков» тершихся вокруг дома Дурново: почерк эсеров — те и Плеве таким же образом обложили, бомбисты ясное дело; осуществлял связь между ними Азеф.

Старик филер, начавший службу еще в прошлом веке, обозначил в своих безграмотных рапортах некоего человека, замеченного им вместе с извозчиками, — нашим Филипповским; как на грех, в это время Медников лежал с простудою и рапортички попали напрямую Герасимову, тот вызвал старого филера на «дружескую беседу», угостил рюмкой хереса и поинтересовался, отчего человека, подозреваемого в терроре, он называет «нашим».

— Да господин — сияя глазами отрапортовал филер — мне ж его еще три года назад в Москве Евстратий Павлович Медников показал! В булочной Филиппова это было, оттого мы его и обозвали Филипповским. Самый, сказал тогда Евстратий Павлович, ценный сотрудник охраны, страх и гроза террористов, умница и прохиндей…

Такая кличка никем ни разу в охране не произносилась Герасимов отправился в департамент полиции к Рачковскому тот — хоть и формально — числился начальником секретной части несмотря на то, что проводил все дни в приемной Трепова.

Выслушав вопрос Герасимова Рачковский равнодушно пожал плечами, отошел к сейфу где хранились имена «коронной» агентуры, принес на стол американские картотеки предложил шефу охраны самому посмотреть все формуляры недоумевая откуда мог появиться этот самый «Филипповский».

Герасимов выразил благодарственное удовлетворение ответом «старшего друга», вернувшись к себе повелел схватить Филипповского при первой же возможности, когда ему возразили что это может провалить операцию по слежению за группой террористов отрезал:

— Не надо учить ученого. А коли решитесь жаловаться, сверну в бараний рог, ибо выполняю личное указание министра.

Личного указания не было: никто даже Трепов обо всем этом не знал. Филипповского подстерегли сунули в закрытый экипаж и доставили в кабинет Герасимова.

Сдерживая ярость Азеф протянул Герасимову паспорт:

— Меня знают в свете! Я инженер Черкес! Если я не буду освобожден завтра же Петербург прочтет в печати о полицейском произволе который был возможен лишь до манифеста дарованного нам государем! Кто то хочет бросить тень на монарха и тех кто стоит с ним рядом во имя святого дела обновления России!

Ярился он долго минут двадцать Герасимов сидел за столом отодвинувшись в тень так, чтобы свет бронзовой настольной лампы под большим зеленым абажуром не освещал лица, дав арестованному пошуметь тихо, чуть не шепотом спросил:

— Скажите, а работа в качестве секретного агента тайной полиции никак не бросает тень на священную особу монарха, ратующего за обновление России?

Азеф на какое то мгновение опешил потом поднялся во весь свои громадный рост.

— Да вы о чем?! Мне?! Такое?!