Чтение онлайн

Люди относились к нам доброжелательно, и мы торговали с ними. Хирон был женат на греческой женщине по имени Харикло, а отнюдь не на кентавриссе, и у них была дочь, совершенно человеческая девочка, а потом такая же внучка. Никаких кентаврят не нарожалось!

В общем, если не учитывать вспышки дикой ярости у Геракла, точно так же перебившего и своих человеческих родных — некоторых из своих многочисленных детей и попавшихся под руку племянников, мы жили и соседствовали с людьми очень мирно.

Это уж потом в легендах нас обгадили: кентавры, дескать, пьяницы, насильники и буяны, а кого мы больно по пьянке и из-за буйности нрава убили да изнасиловали? Уж не Гераклы какие-нибудь. Все это так, злые выдумки.

А вот при новой вере за дело взялись попы и взялись на нас науськивать не рассуждающую толпу, тупую серую человечью массу. Стали про нас врать всячески: эти конские выродки, слуги и пособники дьявола, царя Соломона донимали, поганят правильную веру, и их надо срочно убить. Вот и взялись убивать, да так, что Гераклу и не снилось. Пришлось бежать.

Привыкли и здесь. Пасем скот, выращиваем кое-что по мелочи, грабим проезжающих. Раньше платили дань печенегам, теперь платим половцам, да и не все ли равно? Точно так же платили бы и русским, какая нам разница? Живи и не мешай жить другим, вот что главное.

Так русские понавешали себе крестов на грудь, да взялись нас донимать хуже греков. Десять раз за этот год пришлось стоянку менять. Овцы еще и траву не успевают подъесть, а уж русские дружинники с обнаженными мечами тут как тут — норовят язычников-китоврасов порубать.

Предлагали попам и нас крестить, чтобы мы с русскими единоверцами стали, да куда там! Только и орут: вы не по образу и подобию Божию созданы, а стало быть отродья Сатаны.

А нас слишком мало, чтобы большой бой принять, не очень кентавры плодовиты — приходится и тут бежать. Вот так мы и мыкаемся.

Наконец писанина была закончена, и мы стали садиться на коней.

— Гляжу лица у вас у всех какие-то настороженные, — заметил кентавр, — тоже, видно, судьба нелегкая. Если очень нуждаетесь, можем за такую песню несколько овец выдать, недалеко пасутся.

— Спасибо, не надо, налегке идем.

Пожимая Хирону лопатообразную ладонь на прощанье, я сказал:

— В недобрый час нас судьба познакомила. Вас как перекати-поле по миру гоняет, мы по степи тоже не просто так путешествуем. Совершенно нет времени остановиться, спокойно поговорить. Ну да ладно, может быть повезет, еще раз когда-нибудь свидимся. А теперь прощай.

И мы поехали. Через какое-то время я обернулся. Хирон все так же глядел нам вслед и помахивал на прощанье здоровенной, похожей издали на флажок, ладонью.

Мы ехали, ехали, ехали. Я рассказал Богуславу о подселившемся ко мне Полярнике.

— Это он тебя возле Невзора завалил?

— Кто же еще!

— Ладно, хоть жив остался, и с ума не сошел. А выжить его, говоришь, только возле неведомых ворот в тридевятом царстве можно?

Я кивнул.

— Да, просто джинн, пожалуй, удобней в этих делах бы был.

— Выбор был невелик, — усмехнулся я, и стал рассказывать про порталы и телепортацию.

Вот тут Слава загорелся.

— Это ведь можно было бы и во Францию махом попасть! И назад!

— Да, это многое бы в нашей жизни изменило, — согласился я. — И на Русское море, и к сельджукам за день бы сгоняли. Повозились бы чуток подольше с дельфинами и пей вино прямо из бочки! Только бодливой корове бог рога не дает. Поэтому езжай да радуйся, что не в исподнем вдоль реки бежишь.

Ты молодец, что этакую песню спел, после которой нас не ограбили кентавры. Не знаешь, кто ее написал? Прямо охота ему руку пожать!

Богуслав сунул мне свою лапищу.

— На, жми за слова.

Я с удовольствием потискал его крепкую ладонь.

— Жми уж сразу и за музыку.

— Тоже ты?

— А кто же еще.

Пожал еще раз.

— Давно пишешь?

— С шестнадцати лет. По сильной влюбленности для Настеньки своей первый стих написал.

— Удачный?

— Да дрянь была несусветная, что-то про влюбленных и робких соловьев, но Настена меня за эту чушь в первый раз поцеловала.

— Прочти.

— Больше сорока лет уж прошло, ничего и не помню. Вот ощущение величайшей радости, самой яркой в моей переполненной событиями жизни, что пришло после того поцелуя, врезалось в память намертво — не позабудешь.

Время от времени брался опять писать. Напишу, прочту, и выкину. Не люблю дрянь делать и поделку этакую людям показывать.

Потом лишился я Настеньки, весь мир стал состоять из горя и боли. Лет десять ничего такого не мог и не хотел писать.

Время шло. Пока между войнами заняться было нечем, как-то взгрустнулось, сел опять стишки на бересте марать. Один раз гляжу — сносно получилось. И совсем не так, как бояны поют, не вычурно. Можно сказать, даже веселенько кое-что звучит. Вот с той поры, как минутка пустого досуга образуется, я и пишу.

— А как музыку стал придумывать? Поделись! Или чужое чего припоминаешь?

— Мне чужого не надо. Я как стишок дописал, бросаю это дело, и ухожу куда-нибудь. Некоторое время или брожу, или другие дела делаю, потом прихожу, начинаю вычитывать написанное и сразу править.

— А тут же после написания этого сделать нельзя?

— Никак нельзя. Сразу читаю, мне все всегда нравится, все хорошо, все выше всяческих похвал, ничего менять не надо.

А вот вглядываюсь через какое-то время и вижу: вот это словцо лишнее, не к месту оно тут, топорщится как-то и из-за него вся строка какой-то корявой делается — его надо убрать, это требуется заменить на похожее по смыслу, но звучащее иначе, и весь куплет засияет, эти слова надобно местами переставить, а то ни складу, ни ладу нету. Иной раз по три-четыре раза приглаживаю да подчищаю, правлю от души.