Чтение онлайн

Но если сбежать, она больше никогда не увидит Штефана, поэтому нужно остаться, а доктор Хартог ей поможет. При последней встрече он вложил ей в ладонь визитку.

— Карен, милая, если понадоблюсь, вы знаете, где меня искать, — сказал тогда Рубен Хартог.

Как странно снова оказаться в Мюнхене, да еще одной! С вокзала Карен на такси приехала к дому доктора Хартога. Дом стоял на зеленой улице среди особняков со ставнями на окнах и чугунными воротами. Дверь открыла молодая женщина, белокурая и стройная, как Карен. Вероятно, в другом месте и в другое время они стали бы подругами.

— Могу я видеть доктора? — спросила Карен.

Тошнота почти не чувствовалась, Карен подумала бы, что паникует напрасно, если бы не знала, что позывы приходят внезапно, нужно поторапливаться. Карен протянула визитку, но молодая женщина даже не взглянула.

— Его нет, — покачала головой она, и улыбка померкла.

У Карен аж челюсть свело, точно она ела соль. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы ее вырвало на крыльце доктора Хартога!

— Если не возражаете, я бы хотела его подождать. — Карен стиснула зубы и сосредоточилась на лице женщины.

— Вы его подруга? — спросила хозяйка.

— Нет, вовсе нет, я не знакома с ним лично. — Казалось, сам воздух новой Германии призывает: «Не раскрывай карты! Не говори правду!» — Он друг моего двоюродного брата, который живет в Лондоне, он тоже врач. Видите ли, я англичанка, хотя живу здесь, в Мюнхене. Дело не очень важное: меня просили доставить письмо, точнее, визитку.

Слишком много слов, слишком много ненужных подробностей. Ложь должна быть лаконичной и изящной. Карен подарила хозяйке самую обаятельную из улыбок, имевшихся у нее в арсенале.

— Между нами говоря, я пришла по обязанности и не очень расстроюсь, если ничего не получится.

— Доктор Хартог здесь больше не живет. — после паузы ответила блондинка и шмыгнула носом. — Его жена и дочь перебрались на восток, насколько я понимаю, вместе с внуками. Доктор с ними не поехал, но где он, я не знаю. — Ее зрачки превратились в щелки — будто у кошки, и следующий вопрос прозвучал как бы между прочим, как бы по доброте: — Может быть, у вас другое дело к доктору?

— Нет, нет, только письмо. — Карен почувствовала, что бледнеет: тошнота уже близко. Эту женщину не проведешь. — Ничего страшного, простите, что побеспокоила.

— Хотите оставить письмо? Правда, не могу обещать, что доктор его получит.

— Спасибо, но нет. Я обещала доставить его лично. Глупости, конечно, но меня так попросили.

— Понимаю. — На лице женщины одновременно читались облегчение и гадливость, будто она проткнула гнойник. — Очень жаль, но помочь ничем не могу. — Она отступила, чтобы закрыть дверь. — Heil Hitler!

— Heil Hitler! — ответила Карен.

В светлое время дня Эдди откапывал скот. Овцам снег не страшен, а вот новорожденные ягнята могут замерзнуть насмерть, даже материнского молока не попробовав.

Тропы и дренажные канавы заносило снегом, приходилось ходить с палкой, как слепому, и нащупывать дорогу. Один неверный шаг — и завязнешь в сугробе чуть ли не по плечи. Все заборы и ограды исчезли, и под большой снежной насыпью могло оказаться что угодно — дерево, пастушья хижина или стадо овец.

В оттепель весь этот снег превратился в воду. Весенние цвета земли, травы и коры деревьев блестели и ослепляли, как свежая краска на картине. Ромни-Марш казалась плоской, пока паводок не обозначал пригорки и низины. Сейчас Эдди целыми днями бродил по островам и переносил овец либо домой, либо на возвышения, куда можно положить лист шифера и солому. Половину бочонка он превратил в паром, на котором перевозил ягнят. Овцы плыли следом, а сзади их подгонял колли.

По затопленным пастбищам Эдди бродил с самого утра и сейчас, прислонившись к дереву, через гладь паводковой воды смотрел на лебедей и их отражения. Чуть дальше маячила фейрфилдская церковь, временно, оказавшаяся на острове. Эдди закурил и, затянувшись поглубже, наслаждался теплом табачного дыма.

День догорал, а еще нужно пройти двести ярдов до церкви и проверить, не занесло ли туда его овец. Дороги на пастбище не было, и даже летом женщинам на каблуках и старикам приходилось тяжело. В воскресенье священник и его прихожане поплывут в церковь на лодках. Впрочем, в паводок здесь всегда так. Спасение души в этих краях требовало недюжинной выдержки и изобретательности.

В этой самой церкви Эдди венчался с Рейчел. Как хороша была его невеста! Медовая кожа, просвечивающая сквозь белое кружево, гордо поднятая голова, ослепительная улыбка… Рейчел ничуть не стеснялась. Вокруг ее букета кружила пчела, а на цветок в волосах то и дело садилась бабочка. В церкви царил зеленоватый сумрак и могильный холод, но Эдди вспоминал лишь тепло надежды и красоту невесты, прекрасной, как псалом.

Рядом с Джорджем стояла Элизабет в синем костюме, а бабушка Лидия и Вера сияли ярче электрических ламп. Потом все бросали разноцветные лепестки и конфетти, которые тотчас подхватывал ветер.

Джордж Мэндер пригласил фотографа. Когда настала пора делать снимок, Эдди застыл как истукан, а Рейчел сперва взяла его под руку, а затем повернулась, чтобы чмокнуть в щеку. В результате на фотографии ее лицо и ленточки букета получились как будто в дымке, а платье и волосы развевались, словно флаги.

Крепкий, надежный истукан Эдди и неугомонный ветерок Рейчел. Она сказала, что это неважно, мол, на фотографии все как в жизни: муж твердо стоит на ногах, а молодая жена в вечном смятении.

На долю Рейчел выпало немало грусти, но она не опустила руки и не сломалась. Она твердила, что впереди их ждет только хорошее, и со временем Эдди поверил.

Сейчас он понимал: они обманывали себя, намеренно отворачивались от очевидного и с самого начала смотрели не туда.

Эдди прислонился к дереву на пригорке. Апатия лишала последних сил. Как же до церкви добраться? Целых два дня он практически не снимал высокие, как у землекопов, брезентовые сапоги. Чувствовалось, что от влаги размякли пятки, и Эдди невольно вспомнил лондонские улицы — мостовую, тротуар, фонари у обочины. Неужели он когда-то жил там, где ноги не утопают в грязи?