Чтение онлайн

Эбергард поколебался: говорить? поберечь? да что же я за человек-то такой, святое дело, а я жмусь! — и:

— Есть недострой, — и таинственно показал в сторону безоконной панельной коробки в два этажа за кинотеатром «Комсомолец» с рябиновой рощицей на крыше — межрайонная овощная база; ее десятый год попеременно пытались оформить в собственность центр культурных инициатив народов Кавказа, питерский генерал-налоговик и федерация русского боя на кулаках, продвигаемая, как считалось, тещей брата жены министра здравоохранения, — мэр еще не принял решения: отдать достойнейшим или всё-таки подождать, пока у ООО «Добротолюбие» освободится хоть какое-то хватательное приспособление, чтобы вцепиться и в это: трудно отказываться, когда можешь забрать всё. — Завис, понимаешь… Есть план:

регистрируем ГУП, какой-нибудь там «Центр содействия инноваций в сфере отдыха при префектуре ВостокоЮга», перебрасываем недострой на баланс ГУП, берем беспроцентную матпомощь на возвратной основе для достройки, еще приводим своего инвестора — надстраиваем двенадцать этажей, бизнес-центр и жилые, там в цоколе — клуб, сауны, подземные гаражи; матпомощь списываем, ГУП акционируем на коллектив и — привет, дорогая редакция, — отсюда в два года, — Эбергард горячечно оглянулся, — пятьдесят лимонов зеленых можно вынуть по минимуму, понимаешь, по минимуму, братуха, а с вашим ресурсом — с-сотка!

— Годится, — партнер от растерянности расщедрился на суховатое пожимание руки и остался там, за спиной Эбергарда, изумленно рассматривать облицованные облетающим советским кафелем стены овощебазы, расписанные подростками, увлеченными возможностью крупно вывести на белом «ЖОПА»; он явно желал приступить не откладывая, кому-то позвонить, с кем-то «провести беседу» в ресторане (всё, что он, они умели), но голова кружилась: а кому? с кем?

Эбергард не оборачивался, возвращался в замок, ступени поднимали его, вновь телесного, тяжелого, и стражники приветствовали, словно все уже знали; вот если бы еще Эрна…

— Как прошло? — Фриц всё помнил и позвонил — друг! — Значит, первыми пришли дети, шакалята. Не расслабляйся, они еще придут. Тебе нужно пересидеть монстра. Полгода. Самое большее — год.

В неотвеченных Улрике — квартира, ремонт:

— Да. Да.

— Ты можешь сейчас говорить? У тебя хорошее сейчас настроение?

Как Эбергарда раздражала ее уверенность, что она способна сообщить ему что-то радостное, — да что ты можешь сказать?

— К чему эти вопросы?

— Прости, — смешалась Улрике, — давай я потом позвоню.

— Всё в порядке. Говори!

— В общем, — ему показалось: заплакала, но она так смеялась, — я беременна!!! Во мне есть… Диаметр один и два миллиметра!!! Я видела: такая головастенькая запятая!!! — И кричала в тьму: — Ты рад?!!

— Очень. Очень. Я очень рад. Это здорово. Я тебя люблю. Я с тобой, — началась и пошла другая жизнь, он завел еще одни часики, машинку, производящую тепло и холод, машину будущего; Эбергард огляделся: вот я, теперь он отличается от всех, у него побольше уязвимых, незащищенных мест. Он слишком живой.

Не хотелось никуда; Эбергард погрузился и поехал куда-то, с волнением всматриваясь в придорожные тополя с прибитыми на высоте человеческого плачущего роста венками, словно души остались здесь, где горели кузов и тело; отпустил машину и гулял (когда еще вот так, без забот…), дожидаясь темноты, мимо дымящихся урн, просительно изгибался к солнечному свету, улавливал нужное и чихал; в подземном переходе кружили по занырнувшему сквозняку листы аккуратно распотрошенного телефонного справочника, в «Азбуке вкуса» посеребренные ломти мяса лежали, как минералы в застекленных гробах, горкой высились по-старообрядчески двупалые свиные ноги; прошелся по книжному, замер напротив глянца огромной обложки «Лучшие бюсты мира» и рассматривал так долго, что подошла худенькая усатенькая продавщица с позорной табличкой «стажер» и тихо предложила:

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Вы — нет; бульваром он вышел в парк, населенный молодыми матерями и нянями-украинками и детьми; матери, разморенные постоянным напряженным бездействием и начинающейся жарой, наклонялись к песочнице собирать совки и ведерки, открывая длинные, бесстыдно оголенные груди; семенили, словно катились по траве, ошалевшие бесхвостые птенцы, гусеницы раскачивались на угадываемых нитях поперек тропинок, бегали муравьи наперегонки по свежевыбеленным бордюрам, кошки мягко проникали в кусты, и оттуда россыпью брызгали птицы; на скамейке отдыхала еще не оформившая юридически свои отношения пара: она тянула пиво из бутылки, он из банки, доставали по очереди чипсы из пакетика — пакетик она аккуратно, как на будущей кухне, поставила посреди, открыла и подворачивала по мере опустошения края, сумки с покупками поставили слева и справа на равном расстоянии — семья; на следующей лавочке (из оврага кричали: «Я просто уважаю его как нормального пацана!») человек с прожившим лицом (седые, растрепанные брови, джинсовый костюм из мечтаний тех лет, когда джинсовые костюмы носили только дети непонятно откуда богатых или выезжающих, у Эбергарда не было таких родителей) гладил и чесал свою колли: «Где ты бегал, разбойник ты мой? Почему лапы такие грязные?» — поцеловал нос, брови псу и, уткнувшись в загривок, замычал какую-то ласку.

Эбергард ходил, шел, размахивая руками, ругаясь, разговаривая, и под ноги ему осыпались облака голубей, ошибочно решив, что он разбрасывает крошки, — мимо богатого особняка под вывеской «Охранно-детективная корпорация „Орландо“» (напротив на дереве колыхалась скромная бумажка «Ясновидящая» — все лепестки с телефонами вырваны с мясом), поближе к главным улицам, дальше от панельных окраин, туда, где музыка, где полыхает, вращается, рассыпается и раскладывается реклама, останавливался напротив безглазых женских манекенов, пока не появилась звезда, и вокруг нее — еще звезды, купил полтора килограмма безвкусной клубники, шесть огромных подгнивших слив и два килограмма груш, скатанных из ваты; доехал, поднялся, открыл, зашел — Улрике не обернулась, но, когда Эбергард остановился у нее за спиной, высоко поднялись на вдохе ее плечи, словно затвор плотины, пытающейся удержать, не выпустить накопившуюся весеннюю воду; но — уже не одна, она теперь его сильней и, смягчая улыбкой, как неважное, случайное, не имеющее того значения, которое железно имеет и гранитно, зубасто и решетчато будет — отсюда и навсегда — иметь, Улрике впервые спросила:

— Где ты был? — потом, через дни, она еще спросила впервые: как твои дела? — не представляя «его дела»; он ответил: нормально, «хорошо» говорить не полагалось, «хорошо» — это порядок вещей, завоеванный и отстаиваемый, пройденный и стершийся до «нормально»; если небо темнело, говорили: «по мне есть вопросы».

— В июле я поеду отдыхать с Эрной, — лучше было не злить Сигилд и сказать «хотел бы» и уточнить «на Крит».

— Она едет в лагерь в Крым. Давно оплатили, — голос Сигилд свинтила из «счастье мщения» и «наслаждение», аэромоделью он кружил на пронизанном стальными проволочками шнурке. — А в августе она отдыхает со своей семьей. С нами! Постой, ты же говорил, что больше никуда не возьмешь ее. Или я ошибаюсь, подскажи мне, Эбергард. Я что-то не слышу ответа. Думаешь запугать меня своим адвокатом? Этой коровой?

— Мы каждое лето ездили с Эрной.

— А теперь она не хочет. Это ее выбор.

— Какая необходимость отправлять ребенка в лагерь на Украину, когда она со мной сможет отдохнуть в человеческих условиях, в нормальном месте…

— Тебе там дома поговорить не с кем? Скучно стало со своей проституткой модельной внешности? Всего доброго!

Нет, этот долгожданный, плодоносящий разговор она первой не закончит.

— Если Эрна не поедет со мной, я не дам согласия на выезд за границу!