Чтение онлайн

Это тебе — на выход.

— А что делать мне? — Эбергарду казалось: отделившегося, отсоединенного Хериберта уже относит течение, и со стороны «уже не с нами» ему лучше видно и — посвободней, перед ним не стыдно на тайный миг обнажить свою растерянность, слабость, тщедушие, да и Хериберту приятней, что выпавшим и лишним он чует себя не один.

— А что тебе делать?

— Кому носить?

— А ты с кем решаешь?

— У меня куратор Кравцов. С Кравцовым. А уж как он там дальше с Бабцом…

Хериберт легко покачал головой, словно стрелка весов поискала по сторонам точку равновесия, соответствующую искомой величине, и равнодушно (это кольнуло Эбергарда: зря он раскрылся…) ответил:

— Кравцову и носи. И совесть твоя будет чиста. Пусть Кравцов там как-то с монстром это отрегулирует. Тебе на разговор с монстром напрямую выходить нельзя. Он с тобой о деньгах говорить не будет. Если у них появятся к тебе вопросы — к тебе подойдут. Че ты смеешься?

— Ты сказал «совесть чиста».

— Да, брат, — Хериберт перекрестился, — едим тех, кого не видим. А как иначе? Такие мы люди.

«Список готов для новой квартиры?» — утром, перед школой Эрна ответила: «Мне ничего не надо. Как сам хочешь».

Лифты еще не пустили, они с дизайнером Кристиной поднимались по пожарной лестнице, боясь пропустить этаж, обозначенный цифрами из мела, каждый раз — новой рукой и в новом неожиданном месте; навстречу и за ними вслед шлепали резиновыми тапочками запыленные строительные рабы: вниз — в обнимку с мешками сыпучего мусора, вверх — с мешками цемента и штукатурной смеси на горбу; в квартире — найдя и осмотревшись — они остановились между столбов и бетонных стен, казавшихся сырыми, посреди самого большого из будущих жилых пространств.

— Сто восемьдесят семь квадратов. — Эбергард заметил: — У вас новая прическа, — волосы дизайнера с момента последней встречи заметно отросли, нарядно потемнели, и теперь какая-то упругая сила удерживала их красивыми волнами, высоко поднявшимися над головой. — Можно потрогать?

Дизайнер (про ребенка и мужа никогда ни слова, что означало: муж — нет, ребенок — да), выделявшая значительную долю от гонораров, чтобы тело и телесные облачения говорили: «Современна, не занята, зарабатываю, никаких проблем со мной, у ребенка няня», — кивнула и посмотрела в сторону — он опустил ладонь: мягкие волосы, легко уступающие нажиму. Как трава.

— У меня нет никаких пожеланий. Природный камень там или дерево венге… Все пожелания у жены, вы уж с ней… Мне главное — комната дочери. Чтобы ее подружки зашли и сказали: ах! — И рассказал, как рассказывал теперь всем, хотелось: — Давно не видел ее.

— Вот почему у вас грустные глаза. Дочь будет жить с вами?

— Нет. Может, вообще ни разу не переночует. И не придет, — Эбергард говорил и не верил. — Но комната пусть будет.

— Будет ее ждать?

— Не ждать. Просто — быть. Как облако. Как намерение.

Дизайнер достала из усыпанной желтыми камнями сумочки рулетку и осторожно шагнула в темный проем одного из будущих санузлов измерять стены — она не доверяла строительным чертежам. Эбергард поборол желание отправиться на помощь, чтобы еще раз потрогать волосы и что-нибудь кроме волос, — продолжил разговор с дизайнером, с наклеенными ресницами, с какими-то блестящими мелкими штучками, прилепленными на веки, кольцами, запахом, краешком красных трусов и браслетами; непрекращающиеся слова, подземная река теперь сочилась наружу в любом месте, как только он останавливался, и любому — омывая ноги; он поворачивал глаза внутрь себя, там, внутри, дизайнер и другие встречные по очереди и размещались, и внимательно слушали: вот эти месяцы ко мне не вернутся, я это недавно понял: ничто, никакое запоздалое объятье с разбегу «а вот и я» не вернет эти месяцы; как бывают месяцы лишения свободы, так бывают месяцы лишения любви. Так после тюрьмы, наверное, человек лишается целостного, полного, комплектного мира — так и я не смогу любить полностью, как прежде, Эрну без этой сотни дней, потому что любят не кровь, стекающую по соседним венам, а… Четвертый месяц из нее уже выветриваются мои слова, и самое главное — в ней нет моего пламени, Эрну лишили моего тепла, и я не смогу согреться ответно, ведь дети — это тепло, оставляемое про запас, на вечер; хоть нас разделяет (Эбергард поднял голову: окна неплохие, но всё равно — придется менять на деревянные) — пять минут машиной, я уже не знаю, с кем она подружилась за эти месяцы, и она не знает про меня… Знает с чужих, ненавидящих слов…

Убить, пробормотал он, змеиную голову с острыми зубками, БЖ, распаленную тварь! Но — когда же он отучится… Первое, что подумал, увидев квартиру, — как бы порадовалась Сигилд; что-то просто помимо него действует; тело непонятно чего ждет, будет ждать еще какое-то время, мучает не только прошлое, но возможное настоящее, ощутимое настолько… Вот Сигилд — вот он же видит! — проходит вперед: «И здесь еще комната! И дальше? Да сколько же здесь всего комнат, Эбергард?!» — вот Эрна носится, очумелая от счастья: «Папа, пусть у меня будет джакузи!» — вот они приезжают вместе и проверяют, как делается ремонт, выбирают плитку с маками, какие-то особые лампы в детскую, вместе — радость, радуются, а потом летят, опять вместе, отпуск… Он не сомневался и не сомневается, что дальше жить с Сигилд не мог, но возможное настоящее от этого не становилось менее кровавозазубренным, уничтожающим его нынешнюю жизнь, — он не сможет признать женой Улрике, маму ее — тещей, ее родню — родней, но вот если у них с Улрике родится сын или дочь — пусть они будут настоящими.

— Что, извините?

Слушательница что-то сказала, дотянув и ткнув рулетной ленточкой в последний угол, замкнув ломаную.

— Я говорю: наверное, вы не любите женщину, с которой сейчас живете. Поэтому вам так больно. Вы должны избавляться от этой боли, — она спрятала рулетку и осматривала себя у окна: не вымазалась? — От боли бывают плохие болезни. Пройдет время…

— А что делать с дочерью сейчас?

— Просто любить, — но было видно, что на самом деле она ответила «что ж здесь поделаешь… тут ничего не поделаешь…».

— Ну да, время, — он спускался за дизайнером на улицу, — но я же не против времени. Я против подлости и садизма.

Дизайнер отчужденно молчала, типа: а, всё бесполезно, не надо было раскрывать рот, кому это я…; но другая, она же, сочувственно слушала его, и Эбергард досказывал: все, что хочу — пусть ребенок остается ребенком в своем положенном детстве, пусть мать останется матерью, а отец отцом, пусть отец и мать говорят друг о друге ребенку только хорошее, настоящее или искренне выдуманное, пусть эта крыса не делает из маленького человека колюще-режущий предмет для мести — за что? У Сигилд появился друг, а может, и заранее запаслась — да на здоровье! — деньги Эбергард дает, хотя ей всегда мало, Сигилд осталась квартира — три комнаты, купил ей машину, Сигилд здорова и работает, продает сибирские макароны, оптом — за что мстить? — все разводятся, вот и они развелись.

— Павел Валентинович, завтра к девяти тридцати. — Завтра… Он даже остановился от счастья — завтра он увидит Эрну (хотя очень несправедливо, что писала она «люблю очень-очень» какой-то вползшей в ее квартиру многоногой мрази), но завтра — огромный день, поедут в клуб, что-то Эрна скажет отцу, что-то спросит, и он ответит: «Да всё не так! Ты не верь», погладит этот исцелованный поисками температуры маленький лоб, разъяснится, потеплеет, растает, придет, а потом кончится зима, и на весенних каникулах из снега они улетят куда-нибудь и будут там разговаривать перед сном; самые важные — вечерние слова, когда гаснет свет и не видно лиц, когда уже сказано «Спокойной ночи» и настает время, после «Ты спишь?», сказать что-то очень…