Нелюдь
Шрифт:
Звякнуло железо. Скрипнули разжимающиеся клещи. И хозяин кузницы повернулся ко мне. Всем телом:
— Мои соболезнования, парень…
Набившая оскомину фраза в устах Бразза прозвучала как-то иначе — не так, как ее произносили другие. Поэтому я не окрысился, а сглотнул подступивший к горлу комок и выдавил из себя слова благодарности.
Кузнец кивнул, расправил кожаный фартук, присел на корточки и угрюмо уставился на меня:
— Ну, и как ты, жив?
Я криво усмехнулся, поморщился от боли в еще не зажившей щеке и осторожно пожал плечами. Чтобы не разбередить рану на спине:
— И уже почти здоров…
— Хорошо… — буркнул Бразз. Потом уставился на связку заячьих шкурок, которую я ему протянул, и вопросительно приподнял бровь: — Это мне? Зачем?
— Плата за науку. Возьми меня молотобойцем!
— Кем? — удивленно переспросил он.
— Молотобойцем… — твердо сказал я.
— А почему не подмастерьем?
В вопросе кузнеца не было и тени насмешки. Только интерес и желание понять. Поэтому я ответил. Честно:
— Мне нужна не наука, а сила. А еще кров и еда…
Бразз поскреб пальцами коротко стриженую бороду и уточнил:
— Вырастешь — уйдешь?
Я кивнул.
— Мстить?
Спрашивая, кузнец смотрел на меня, как на неразумное дитя. Поэтому я слегка разозлился и зашипел:
— Нет. Сначала учиться убивать мечников. Мстить — потом. Когда пойму, что готов…
— То есть торопиться ты не собираешься… — Бразз встал, прислонился задом к наковальне и снова почесал бороду: — Что ж, разумно… А ты вообще представляешь, что такое месть?
Я пожал плечами:
— Что тут представлять? Мамы и Ларки — нет. А тот, кто их убил — жив… Месть — это его смерть…
Бразз зачем-то поднял взгляд к потолку и тяжело вздохнул:
— Не все так просто. Месть — это, прежде всего, молчание. Ибо, если ты кому-то проговоришься о своих намерениях — то умрешь еще до того, как увидишь цвет крови своего врага. Потом — терпение: если ты окажешься недостаточно терпеливым, то начнешь слишком рано и закончишь тем же. Ну, и…
— Я не болтлив… — перебил его я. — И уже умер. Вместе со своей семьей. Так что смерть меня не страшит…
Кузнец вздрогнул, как от удара, прищурился и… все-таки закончил начатую фразу:
— Ну, и последнее: месть — это одиночество и в жизни, и после нее: если ты все-таки заберешь ЕГО жизнь, то НАВСЕГДА лишишься Посмертия. Значит, уже никогда не увидишь своих родных…
Я закрыл глаза, вспомнил, как выглядела Ларка на погребальном костре, скрипнул зубами и криво усмехнулся:
— Пусть так. Зато я сделаю то, что должен…
Бразз задумчиво оглядел меня с головы до ног, потом выпрямился во весь рост, расправил плечи… и весомо сказал:
— Я, Бразз по прозвищу Борода, беру тебя, Кром, сын Растана, в подмастерья. Твои кости — мое мясо…
— Мои кости — твое мясо… — эхом повторил я. И поклонился. В пояс: — Спасибо, Бразз!
— Спасибо, Мастер! — проворчал кузнец. Потом вцепился в клещи и мотнул головой куда-то вправо: — Меха видишь? Вперед…
… Вспоминать об этом дне оказалось на удивление приятно. И я, обнаружив в себе давно похороненное чувство, здорово удивился: вроде бы еще совсем недавно, во время последнего погружения в себя, проведенного под руководством брата Арла, я пытался найти в себе хоть какие-то признаки чувств. И не нашел ничего, кроме пустоты с едва заметным привкусом горечи…
— Двуликий пока еще смотрит на тебя своей темной половиной… — мысленно повторил я слова жреца, сказанные мне на прощание. И вздрогнул, сообразив, что тогда не обратил внимания на акцент, сделанный Арлом на слове «пока»!
— Что значит «пока»? Он что, может повернуться и светлой? — вслух спросил себя я. И, услышав удаляющийся перестук копыт, мысленно обозвал себя придурком: от меня убегало мясо. То самое, ради которого я сюда и пришел!
… Следующие раз Двуликий посмотрел на меня аж под утро. Когда я основательно продрог и начал подумывать о возвращении, одесную от здоровенного ясеня сгустилось пятно мрака и медленно двинулось вдоль края поляны.
Шаге на десятом оно вышло в свет Дейра, и я облегченно перевел дух: это была косуля, а не кабан. А, значит, у меня появилась возможность вернуться в охотничий домик с добычей.
Конечно, по-хорошему, охотиться на косулю в середине третьего лиственя было неправильно — в это время косули ходят стельными и линяют. Только вот для нас, уже почти забывших, что такое еда, даже пуд мяса должен был стать шансом на жизнь…
… Арбалетный болт вылетел из направляющего паза с легким щелчком. И попал. Косуля пошатнулась, упала на одно колено… и сорвалась с места.
Прыжок… другой… третий… — она неслась к опушке, как выпущенная из лука стрела. И не собиралась останавливаться.
«Интересно, надолго ее хватит?» — проводив ее взглядом, угрюмо подумал я. Потом на всякий случай перезарядил арбалет, спустился с вышки и побрел в лес. Искать подранка…
… Казалось, что тропинка, ведущая от поляны с вышками к охотничьему домику, ложится под ноги сама собой — не успел я вломиться в лес на одной опушке, как передо мной замаячили просветы второй. И почти сразу же донеслось еле слышное журчание родника.
«Все, пришел. Сейчас поедим…» — мечтательно подумал я, поудобнее перехватил сверток с мясом… и замер: со стороны дома раздался крик боли, многоголосый возмущенный рев, а вслед за ними — частый перестук топоров!
«Рубят дверь!!!» — сообразил я, сбросил с плеча сверток с мясом, сорвал с пояса арбалет, вставил ногу в стремя и зацепил тетиву за висящий на поясе крюк.
Разогнулся, аккуратно вложил болт в направляющий желоб и рванул на звуки ударов…
… Половину перестрела до домика я пробежал за два десятка ударов сердца. И все равно чуть не опоздал — за пару мгновений до того, как я увидел знакомые стены, перестук топоров затих, и до меня донесся грохот падающей на землю двери.