Неисправимые
Шрифт:
— Ах, напрасно? Значит, что же, они безобразничают, а нам надо мимо проходить? К этому вы нас призываете?!
Через неделю библиотеку, размещавшуюся в соседней комнате, перевели в другое помещение. Теперь у меня есть кабинет, а в бывшей библиотеке — собственно детская комната. Там заблудившиеся или отставшие от родителей малыши могут поиграть и даже уснуть на широком диване, а ребята постарше, задержанные за нарушение порядка, пишут за столом объяснения. Тут же дежурные члены БСМ беседуют с ними, а если нет задержанных, — играют в шахматы или читают журналы.
Сейчас в детской комнате никого. Это хорошо. Мне надо собраться с мыслями и наметить план действий на сегодня. Куда пойти самой. Куда послать комсомольцев. С кем из ребят поговорить.
Но едва я успеваю сесть за стол, как чьи-то торопливые шаги нарушают тишину. И вот уже стучит в дверь ранний посетитель. Кто бы это мог быть?
— Войдите.
— Здравствуйте, Вера Андреевна.
— Коля! Здравствуй. Входи, входи, что ж ты остановился.
— Некогда, Вера Андреевна, я на минутку. Зашел сказать…
Коля Рагозин. Высокий юноша в дешевом, но аккуратном рабочем костюме, в распахнутом пальто, с кепкой в руке. Коротко остриженные волосы щеточкой поднимаются надо лбом. Черные глаза глядят весело и торжествующе.
— Зашел сказать… Меня приняли на курсы шоферов. Вчера.
Вот оно что! На курсы шоферов…
— Подожди, Коля, но ведь нужно восемнадцать лет.
— Так мне скоро восемнадцать, — возражает он, улыбаясь горделиво и чуть смущенно. — Вы забыли, Вера Андреевна? Я уже полтора года на стройке. Вчера вечером забегал, да вас не было.
— Поздравляю, молодец!
Я крепко жму ему руку и близко смотрю в лицо — в простое открытое лицо рабочего парня.
— И учиться буду. Без отрыва. Не знаю только, одолею ли. Все с семилеткой, даже с десятилеткой двое есть, а у меня, сами знаете…
— Если будешь стараться…
— Стараться-то я буду. И ребята обещали помочь.
— А Володя прислал письмо из армии. Служит на Дальнем Востоке. Передает тебе привет.
— Правда? Я ему напишу. Вы мне дайте адрес.
Я записываю на бумажке адрес Володи Панова. Коля спешит. Он теперь деловой человек, не то, что прежде, когда у него было сколько угодно свободного времени.
Поступил на курсы шоферов. Совсем взрослый парень. Как-то на днях заходил ко мне с девушкой. Если рассказать этой девушке, каким он был несколько лет назад, она, должно быть, не поверит. Впрочем, ей и не нужно знать.
А мне пора приниматься за работу. В одиннадцать должна прийти мать Сережи Гордеева, а до этого еще надо написать письмо на завод. Отец Кости Ваграмова по-прежнему пропивает всю зарплату, а завком считает, что это его не касается. Ну, нет, дорогие товарищи, это ваше дело, я вам докажу, что это ваше дело.
Я пишу письмо, потом разговариваю с Гордеевой, потом меня вызывает полковник Ильичев, от полковника я иду в школу, по пути захожу к матери одной девочки, которая своими проделками перещеголяла многих мальчишек. Я занимаюсь обычными делами, но почему-то весь день меня не покидает настроение праздничной приподнятости. Подсознательно я все время чувствую, что случилось что-то большое и хорошее. В беспокойной сутолоке дня мне некогда подумать об этом хорошем, но оно весь день со мною и во мне. И только вечером, снова оставшись одна, я осмысливаю свою радость. Коля Рагозин. Коля Рагозин поступил на курсы шоферов.
Мне нельзя до полуночи оставаться на работе, я теперь семейный человек. Но я сижу за столом и листаю старые дневники. Почему так взволновало меня это событие? Словно осуществилась не его, а моя собственная, долгожданная мечта. Парень станет шофером. Кто-то скажет: ну и что ж? Люди становятся учеными, поэтами, люди мечтают о полетах к звездам. А тут — шофером. Но если рассказать с самого начала…
3
Эта история началась с телефонного звонка. Звонил полковник.
— Здравствуй, Вера Андреевна. Как настроение? Хорошее? Очень рад. Нет, почему же испортить. А, впрочем, да. Ты ведь знаешь — наша работа всегда начинается с неприятностей, пора бы уж привыкнуть. Зайди ко мне. У тебя никого нет? Тогда сейчас.
Я надела форменное пальто и синий берет. Перед зеркальной дверцей шкафа поправила прическу. Полковник Ильичев не любит небрежности ни в чем.
Районный отдел милиции в Ефимовске помещается в двухэтажном здании, которое фасадом выходит на площадь. Площадь вымощена камнем и называется Красной. В базарные дни по ней тарахтят телеги колхозников, направляющихся на рынок. Но сегодня площадь тиха и пустынна. Только посиневший от холода мальчишка, подпрыгивая на седле, мужественно испытывает новый велосипед.
Полковник сидит в кабинете один. Широкоплечий, подтянутый, как всегда, чисто выбритый. Он смотрит на меня строгими карими глазами.
— Так вот, товарищ лейтенант…
Мне опять попался этот проклятый скрипучий стул. Я стараюсь не шевелиться, но стул все равно чуть слышно повизгивает. Полковник улыбается.
— Пересядь на другой.
И тут же снова становится серьезным.
— Есть группа подростков. Ты можешь о ней не знать, это на окраине, на Садовой…
Я обязана знать, но полковник решил быть снисходительным.
— Николай Рагозин, по прозвищу Моряк. Не слыхала?
— Нет.
— Этот Моряк у них за вожака. Компания неважная. Карманники. Но поймать с поличным трудно, действуют ловко. Надо тебе заняться ими.
— Хорошо, товарищ полковник, займусь.
— Встретить их можешь у клуба, в Комсомольском парке. Они втроем обычно ходят в кино. Рагозин и два его дружка: Борис Таранин и Эдик Нилов. Нилов, между прочим, самый приметный: стройный, белокурый, правильные черты лица, одет стильно, хотя — для шика — небрежно. Моряка узнаешь по бушлату, форсит в матросском бушлате. Много курит, почти всегда с папиросой в зубах. Ну, а Таранин… Этот — коренастый, слегка сутулый, кепку надвигает низко, почти до самых бровей, будто хочет в ней спрятаться. Найдешь по таким приметам?