Чтение онлайн

Ужинаем мучной болтушкой, заваренной на кипятке в консервной банке, и плиткой шоколада. Затем сооружаем из моторного чехла подобие палатки, настилаем на землю лапник лиственницы и будто проваливаемся в темноту - усталость…

Назавтра Толя не прилетел. Не прилетел он и через неделю. За эти дни мы подвели срубленные бревна под крылья, подняли самолет и освободили шасси. Потом Петренко вытесал балки для будущих лонжеронов, отсоединил стальные узлы крепления стоек и, нагревая в костре болт, стал прожигать им отверстия в балке. Мне он такую работу не доверил.

Последние дни нас одолевал голод: тощая мучная болтушка да плитка шоколада на двоих совсем не восстанавливают затраченные силы. Пришлось взять карабин и пойти в горы. Всматриваюсь в свежие следы лосей, мечтаю подкараулить одного из них, но это не удается. Зато я набрел на заросли спелой морошки и набрал ее полную фуражку. К ужину будет мучная болтушка, сдобренная кисловато-горькими ягодами.

Еще неделя… Вместо сгнившего лонжерона установлены лиственничные балки, вытащены из-под крыльев бревна, и наша птаха стоит на собственных ногах.

А винта нет…

Чтобы не сбиться со счета дней, ежедневно делаю зарубку на шесте у «палатки». Сегодня вырезал пятнадцатую. После тщательной ревизии продовольствия - две горсти муки и шесть плиток шоколада - приняли решение: ждем сегодняшний день и, если Толя не прилетит, завтра двинемся в путь. До ближайшего поселка Гули, где находится база геологов, двести пятьдесят километров. Идти придется вдоль реки, так как компаса у нас нет. Если очень экономно расходовать продукты, можно протянуть шесть дней… Надо спешить, пока [75] есть еще кое-какой запас сил и немного еды. И мы трогаемся в путь, не дожидаясь завтра.

Сколько мы идем? Вечность… Вчера на перевале обронил в снег спички. Единственный коробок. Когда это случилось, не заметил. Но даже если бы заметил - не вернулся бы. Сотня пройденных шагов - полсотни метров. Две тысячи шагов - километр. Сколько их позади, сколько осталось?… Как в кошмарном сне, перед глазами пройденные речки с бурно кипящей, холодной как лед водой; подъемы и спуски, камни, припорошенные снегом, чавкающая под сапогами болотистая тундра, поросшая цепким, как колючая проволока, кустарником, и снова камни, речонки… Две тысячи шагов - километр…

В полдень вытряхнули весь остаток муки в жестянку и разболтали холодной водой. Такая еда не прибавила сил. Разделили последнюю плитку шоколада…

Чаще и чаще спотыкается и падает Петренко. Мне стоит невероятных усилий заставить его подняться. А как велико желание самому лечь хотя бы вот на этот камень!… Но… надо идти!

«Надо»! Какое хорошее слово в русском языке! Что бы мы делали без него!

Опять упал Петренко…

–  Вставай, Иван.

–  Не могу…

–  Иван, надо.

–  Нет… Мне уже не надо… Может, еще. тебе…

–  Вставай, Иван!…

–  Нет. Иди один. Если найдешь людей - пришли помощь. Если успеют…

–  Дурень!
– Я высказываю прямо в лицо Петренко все слышанные мною ругательства. Он внимательно слушает.

–  Все? Помоги…

Я помогаю ему подняться.

К вечеру с плоскогорья открывается вид на долину Маймечи. Отсюда до поселка геологов километров пятьдесят.

Неохотно занимается рассвет. Посерело небо, а ветер прижал низкие облака к горам. К тем. самым, откуда мы недавно вышли. Идем вдоль берега реки, она здесь разлилась широким плесом.

–  Не прошли ли мы эти Гули?
– спрашивает Петренко.

–  Не должны.

–  Вроде у Гулей холмы, а тут, смотри, болото… Это северней. [77]

Я осматриваюсь - тайга и тайга. Вдали на реке - островок. Вспоминаю, что по пути с севера, откуда мы летели к Гулям, этот островок был перед поселком. Неужели прошли?

–  Не могли мы пройти… Хоть один огонек в поселке да, заметили бы.

–  Ха!
– восклицает Петренко.
– Ночь. Легли спать - и нет огней.

Этот довод кажется мне убедительным. Еще раз внимательно осматриваюсь: наверно, Петренко прав… Прошли.

Мы поворачиваем назад, к горам. Идем по своим же следам, оставленным на прибрежном песке. Тяжелая голова гудит, как пустая бочка под ударами палки, каждый шаг отдается болью в голове.

–  Слышишь?
– останавливается Петренко.
– Самолет!…

Он неловко взмахивает рукой и падает на землю. Теперь и мне слышен отдаленный гул, напоминающий назойливое гудение шмеля, бьющегося в оконное стекло. А вскоре над вершинами лиственниц появляется темная точка. Она приближается, растет на глазах, и вот уже красное днище летающей лодки сверкает над нами. Я неистово машу руками, подбрасываю вверх фуражку. Самолет разворачивается и заходит, снижаясь, на нас. Мне видно, как в раскрытый блистер просовывается какой-то сверток, вот он отделяется от самолета и тяжело шмякается неподалеку. Я бреду к нему. Оказывается, это мешок. К нему прикреплена бумажка: «Оставайтесь на месте. Скоро пришлю за вами помощь - маленький самолет. Всего доброго! Мальков».

Лодка делает над нами круг и исчезает.

В мешке продукты, папиросы и спички. От табачного дыма кружится голова, и я опускаюсь на песок рядом с Петренко…

Вероятно, мы уснули. А может, это забытье от усталости и голода. Мы не слышали, как сел самолет, не слышали, как он подрулил к нам.

–  Привет, ребята!
– слышу голос Толи и открываю глаза.

Как будто не было томительного ожидания у самолета и кошмарного перехода через горы.

–  Привет, ребята!…

Мы молчим.

–  Я понимаю, - говорит Толя.
– Вы устали, измучились… Всего пятнадцать километров не дошли до Гулей! Но ничего, по чарке вина - и все пройдет!

Откуда- то из карманов куртки он извлекает металлическую [78] флягу, кружку и наливает в нее вишнево-красную жидкость.

–  По старшинству, - протягивает кружку Петренко.
– Будь здоров!

–  Постараюсь, - отвечает Петренко.
– Без твоей заботы!
– И отворачивается.

Сластин протягивает кружку мне. Я не в силах произнести хотя бы слово, холодное бешенство спазмой сжимает горло.