Чтение онлайн

Встречаться с юристкой мне пришлось едва не сразу после похорон — мама опасалась претензий со стороны Лидии Михайловны и всячески торопила оформление наследства. Это была рядовая инерция — мама подталкивала меня, а ее, маму, толкала Бугрова, желавшая угоститься наследным пирогом. Увы, мадам дурела от близости чужих денег так, как кошки дуреют от валерианы.

Что до Алешиной мамы, то она не выказала никаких дурных качеств. По завещанию Лапочкина ей отходила немаленькая сумма денег, а я, поразмыслив, отдала ей «BMW». Петрушке автомобиль был покамест ни к чему.

Единственное, с чем заспорила Лидия Михайловна, — это с Сашенькиным желанием развеяться по воздуху. "Я понимаю, мы должны уважить смертную волю, — она выдавала каждое слово, как мелкую монету в кассе, — но если они в жизни лежали вместе, пусть и после будут рядом". Лидия Михайловна расплакалась: "Как же, Глаша, я буду к ней приходить? И так схоронили неотпетую!" Я крепко обняла эту чужую тетку — вот так, она вновь не пострашилась сказать вслух слова, которые мы все трусливо думали.

…Рядышком с Алешиной могилой вырыли еще одну яму: туда легла урна, и ее быстро, словно стыдясь, закидали землей — мама почти не плакала, и только Лидия Михайловна старалась за обеих. К счастью, Кабановича на кладбище не было, как не было и Бугровой.

Валера привычно развез нас по домам, и Лидия Михайловна громко зазывала его на поминки.

Петрушку я перевезла в родительскую квартиру — мне тягостно было жить в доме, где умерла Сашенька. Я собирала нехитрый скарбик малыша и одновременно с этим паковала Сашенькины наряды в большие пластиковые пакеты с логотипом универсама «Николаевский» — нашла в кухне целую пачку.

Я не понимала маминого стремления поскорее рассортировать и раздать все вещи, что остались после Лапочкиных. По мне, пусть бы они лежали тихонечко в шкафу, никому они, видит Бог, не мешали. Лидия Михайловна предложила сдать эту квартиру знакомым, и я не была против. Главное, что мне надо было унести отсюда до воцаренья новых хозяев, — это содержимое книг, составленных на верхних полках. Плотных, зернистых купюр насчиталось прилично — тридцать тысяч долларов. Я не думала, что узнаю однажды историю этих денег, зато знала, кому они будут принадлежать. Они Петрушкины, и точка. Конечно, я не стану вкладывать эти мятные бумаги с овальным, словно на могильный памятник, портретом в сомнительные финансовые пирамиды. Я не буду рисковать наследством сына.

Сын? Слово впервые пришло мне в голову тем днем, в квартире Лапочкиных — оно сладко кольнуло меня изнутри. Я не собиралась хитрить с мальчиком, и когда он вырастет, обязательно узнает о Сашеньке и Алеше. И никогда не услышит про Кабановича: эта подробность непосильно тяжела.

Деньги я сложила в очередной пакет из универсама — сверток получился толстеньким, как юбилейный подарок. Тогда же, кажется, я решила забрать с собой любимую книгу Сашеньки: смугло-желтый томик сонетов стоял на обычном месте, словно ожидая знакомых рук. Я открыла книгу и на лету поймала конверт. Подписан "Ругаевой А.Е.".

Аглае Евгеньевне. Или Александре Евгеньевне? Из двух возможных адресатов в живых был один, и я разорвала правый бочок конверта. Вновь Сашенькин почерк, в углу — дата: вечер накануне похорон Лапочкина.

"Глашка, я знаю, что ты заберешь сонеты, поэтому и оставляю в них письмо. Жаль, что ты не захотела и не смогла понять Огромную Радость, которую дает людям «Космея». Поверь, я ухожу из этой гадкой жизни в другую, и лучшую. Жаль всех вас, оставленных прозябать в юдоли скорби. Как противен ваш мир, как предсказуемо проходят мелкие и скучные жизни… Ты никогда не представляла себе свою старость и смерть? Свою, Глаша, а не чужую.

Есть две вещи, о которых я должна рассказать тебе прежде, чем попрощаться надолго. Отнесись к ним, пожалуйста, всерьез, без дурацких своих шуточек.

Первое.

Алеша в последние месяцы занялся не своими делами, он начал общаться с темными силами: поверь, я знаю, о чем говорю. Его партнеры затеяли чуть не религиозную революцию, деталей я не знаю — мы общались очень мало, и даже если он рассказывал мне что-то, я не всегда могла его услышать. Я почти все время отдавала Орбите и не всегда присутствовала в физическом теле.

У Алеши были громадные долги. Его счета в Цюрихе и Люксембурге арестованы — на них можете не рассчитывать. Через полгода максимум ему пришлось бы скрываться от кредиторов. Он рассказал мне, что получил от новых партнеров большую сумму — и решил хранить ее дома, в книгах. Самые дурацкие книги, на верхних полках. Это все, что у нас есть, и я прошу тебя отдать половину денег Марианне Степановне: обязательно сделай так, Глаша, это моя воля.

Второе.

Я хочу, чтобы Петр рос под присмотром Марианны Степановны. Я настаиваю, чтобы ты предъявляла ей ребенка при первом же требовании. Глаша, я оставила его тебе только потому, что мама делает куда более важное дело, но, я надеюсь, что и ты однажды поймешь: «Космея» — это наше Общее Счастье. Марианна Степановна сказала, что у Петра — большое будущее, я прошу тебя, Глаша, сделай, как я говорю.

Вот и все, пожелай мне легкой дороги!

Сашенька

P. S. Как я рада, что со всем этим покончено — навсегда!".

Я вновь свернула листок и вложила его в разорванный конверт — на нем были наклеены марки авиапочты. Мне совсем не хотелось, чтобы Петрушку дождалось "большое будущее", которое выпало на долю его матери. Прости меня, Сашенька…

Дверной звонок врезался в мои мысли, и, очнувшись, я пошла в прихожую. На вешалке проветривалась Сашенькина рысья шубка, прижатая Алешиным пуховиком: от правого рукава сильно пахло табаком. Пытаясь дышать неслышно, я прильнула к «глазку» и увидела Антиноя Зубова.

Я распахнула двери, ожидая, что депутат сожмет меня в объятьях и будет целовать прямо в прихожей — такими нетерпеливыми поцелуями, когда от скорости и страсти зубы стучат, соприкасаясь…

Депутат потрепал меня за плечо — большей частью, чтобы привести в чувство. От него пахло сладкими цветами — знакомый одеколон, почти женский запах, когда б не ядовитая капелька горечи.

"Почему ты не рассказывала мне о своем родстве с Лапочкиным? укоризненно спросил Зубов. — Впрочем, я сам все узнал".